7 вопросов Александру Заркешеву, священнику

Дмитрий Виноградов, корреспондент отдела «Репортаж» журнала «Русский репортер»

Спустя 30 лет после Исламской революции жители Тегерана снова вышли на улицы — на этот раз свергать режим, за который когда-то так отчаянно боролись. Число погибших, раненых и арестованных, по официальным данным, измеряется десятками, если же верить оппозиции — сотнями. Между тем в Иране проживает около 4 тыс. наших сограждан и выходцев из России. Чувствуют ли они себя в безопасности? Этот вопрос «РР» задал игумену Александру, настоятелю Свято-Николаевского собора, крупнейшего православного храма в Иране

Александр Заркешев

Фото: Сергей Каптилкин

1. Какая сейчас ситуация на улицах Тегерана?

Как всегда, на телеэкране все выглядит страшнее, чем на самом деле. Вокруг нашего храма все тихо и спокойно. Мои прихожане тоже не жалуются на какую-то опасность. Наш храм находится прямо напротив бывшего американского посольства, которое в дни Исламской революции было эпицентром столкновений. Но даже в те дни храм не пострадал. Так что, Бог даст, и в этот раз ничего не случится.

2. Новостные агентства сообщают о 500 задержанных. Есть риск, что среди них могут оказаться русские?

Какие-то выстрелы где-то вдалеке мы слышали, но сами на митинги стараемся не ходить. Это внутренние дела Ирана, в которые мы не вмешиваемся. Я уверен только в одном: как бы ни повернулись события, иранский народ останется таким, каким я его знал всегда.

3. Каким?

Если отбросить идеологию, то иранцы удивительно толерантный и даже интеллигентный народ. У них какой-то врожденный пиетет к служителям культа. Я неоднократно убеждался в том, что меня, например, тут уважают не меньше, чем мулл. Однажды я не успел продлить визу, и пришлось явиться в суд. Иду по коридору — все как один кланяются, уступают место, а когда меня увидел судья, тут же принял без очереди, выписал минимальный штраф и, чуть ли не извиняясь, отпустил. Когда в магазине спрашиваешь, сколько стоит то или это, первый ответ: «Для вас — нисколько». Это, конечно, не значит, что можно взять и уйти, не заплатив. Это просто знак уважения.

4. Но в эти дни иранцы совсем не похожи на интеллигентный народ…

Надо делать поправку на темперамент. Если посмотреть историю Ирана, то в ней можно найти немало бурных событий. Но это не Кавказ, где обиды помнят столетиями. Здесь люди быстро взрываются и быстро отходят. Это можно наблюдать не только в политике, но и в быту. Если два иранца ссорятся, со стороны кажется, что они сейчас друг друга убьют. Но проходит пять минут — и они уже обнимаются.

5. Что сегодня представляет собой местная русская диас­пора? Говорят, вы написали на эту тему целую книгу.

К сожалению, сегодня большинство наших соотечественников — это работники посольства и представительств. Граждан Ирана российского происхождения не более 500 человек. Но так было не всегда. В XIX веке влияние России здесь было огромно, диаспора исчислялась десятками тысяч, а Каспийское побережье было практически полностью русским. В одном только городе Энзели работало 66 наших магазинов, а православных храмов по стране было с полсотни. Первые шоферы и автомеханики сплошь были русские, а личного водителя шаха Резы Пехлеви звали Степан Антонович Секрет. Первым фотографом в Иране был тоже русский — Антон Васильевич Севрюгин. Впоследствии он стал работать при дворе и даже получил звание хана. Иранцы до сих пор употребляют слова «стакан», «самовар», «пирожки», «запас», «полуось», «сухари». А самоваров и сейчас в одном только Тегеране столько, сколько во всей России нет.

6. Куда же все это делось?

Большевики очень хотели, чтобы Иран признал молодую советскую республику. И уступили ради этого почти все. Остались только законы Российской империи. Между прочим, Иран — это единственное государство в мире, где они еще действуют.

7. Это как?

Когда победила Исламская революция, новые власти разрешили всем нацменьшинствам самим написать себе нормы семейного и имущественного права. Местные русские взяли свод законов Российской империи, слово в слово перекатали оттуда соответствующие главы и направили на утверждение властям, а те их одобрили. Я же говорю: иранцы — очень толерантные люди.