Мужики летят на биеннале

Дмитрий Соколов-Митрич, автор «Русский репортер»

Если бы 10 лет назад жителям калужской деревни Звизжи сказали, что их имена будут звучать на крупнейших российских и зарубежных арт-площадках, они бы снисходительно улыбнулись и отошли в сторону от того человека, а может быть, и в морду ему дали. Теперь они знают, что такое арт-объект, на их счету десятки работ, отмеченных во всем мире, а их опыту могут позавидовать многие заметные фигуры столичной художественной тусовки

Грачи сбежали из мультфильма

А что это было? — спрашивает 15−летний Витя, кивая на деревянные обломки, скрепленные местами железной арматурой.

— Это был полумост, — отвечает 25−летний Володя Симонов. — Он стоял 3 года, а потом развалился.

— Разве бывают полумосты?

— Здесь все бывает.

— А вон там что за хрень? — Витя показывает на склон.

Там вроде бы одинокая могилка, огороженная кладбищенским заборчиком, но если приглядеться, это вовсе не могилка, а кроватка. На нее можно лечь и полежать. Я попробовал. Ощущения пронзительные.

— Это «Кровать Бродского», — отвечает Володя Симонов.

— Кого?

— Архитектор такой есть — Александр Бродский. Он эту кровать придумал.

— А зачем?

— А затем! — взрывается Володя. — Это искусство, понял? Ему «зачем» не нужно.

— А куда ты ворону понес? — не унимается любознательный подросток.

— Ты задолбал, Витек! Это не ворона, а грач. Вам в школе картинку показывали «Грачи прилетели»? Нет? Ну, тогда иди полумост разбирай.

Витька сегодня первый день в Никола-Ленивце, поэтому он еще не врубается. А Володя Симонов работает с дядей Колей с 2000 года и понимает, что, если грачи прилетели из теплых стран, это жизнь, а если из мастерской — инсталляция. На склон, который спускается от заброшенной церкви к реке Угре, Володя несет уже 121−го грача. Всего их будет больше 150. Все грачи деревянные и прикольные, как будто сбежали из мультфильма. Несмотря на то что до Калуги отсюда 60 км, а до Москвы все 260, недостатка в зрителях не будет. В прошлом году на фестиваль «Архстояние» приехало 3 тыс. человек — машину негде было поставить. В этом ожидается еще больше, причем в два захода: 1 марта на фестиваль, 8−го — на Масленицу.

— А восемь лет назад по этому склону снеговики спускались, 223 штуки, — Володя пытается подавить непроизвольный смешок, но у него не получается. — Мы пока их с пацанами лепили, все друг на друга смотрели, чтобы лишний раз проверить, рехнулись мы или все нормально. Зато когда снеговики были готовы, мы уже все поняли.

— Что поняли?

— Что такое искусство, поняли.

— И что это такое?

— Да просто искусство и все. Чего тут понимать?

Богатырь терзает свинью

У дяди Коли Полисского в избе первые советские стек­лопакеты, за ними — шикарный вид на реку Угру; в сенях звизжане красят гуашью грачей, а жилое помещение кишит деревянными муравьями. Это дядя Коля готовится к Венецианскому биеннале. Десант из Никола-Ленивца собирается слепить там из лозы 5−метро­вый муравейник, по которому будут ползать 500 муравьев.

— До 2000 года я был вполне успешным живописцем, — вспоминает Полисский. — Родился и вырос в Москве, но попасть в Строгановку в те времена было нереально, поэтому я поступил в питерскую «Муху». Там познакомился с митьками:

Шагиным, Флоренскими и другими. После окончания учебы вернулся в столицу, но продолжал поддерживать с ними отношения и вошел в историю митьковского движения как первый после Минина и Пожарского митек, проживающий в городе Москве. Как раз когда я возвращался с акции «Митьки в Париже», мне позвонил мой знакомый архитектор Вася Щетинин и начал взахлеб рассказывать про Никола-Ленивец.

Вася Щетинин и сейчас рассказывает об этом взахлеб:

— Я тогда был еще студентом МАРХИ, и моя квартира на ка­кое-то время стала негласным митьковским штабом в Моск­ве. За это время мы так сдружились, что я не мог не принять участия в их акции «Транссибирский экспресс». Мы просто сели в поезд Москва — Хабаровск и рисовали все что видели, а потом сделали выставку. Вышел я из этого поезда с огромной печенью и неизлечимым желанием во что бы то ни стало создать поселение художников. Потом еще керосинчику в мое воспаленное воображение плеснул Слава Полунин — у него была идея создания «Города счастья», в котором жили бы художники-единомышленники. Несколько месяцев я рыскал в радиусе 300 км от Москвы. Параметры поиска были такие: пустая деревня в балдежном месте и чтобы обязательно была заброшенная церковь. Однажды гостил на даче у своего друга в Потаповке — это в 8 км отсюда. В День Военно-морско­го флота встретил двух нетрезвых моряков. Они мне это место и указали. Я встал на высоком берегу Угры и понял: вот оно! Церковь, красотища, деревня брошенная, название шикарное — все совпадает. Надо брать!

— Говорят, где-то здесь еще и татарское иго пало.

— Да, причем самым мистическим образом. Сошлись два войска, постояли с месяц на разных берегах реки, посмотрели друг на друга и разошлись. Стояние на реке Угре. Оно произошло в 1480 году, спустя целых 100 лет после Куликовской битвы.

— А откуда названия такие странные — Никола-Ленивец, Звизжи?

— Точно никто не знает. По поводу Звизжей легенда гласит следующее: в сосновом бору на крутом берегу Угры в 3 км от Никола-Ленивца русский богатырь, глядя на костры вражеского лагеря на противоположном берегу, мечом булатным мучил свинью, которая визжала как резаная, заставляя врагов содрогаться от ужаса.

— Это он религиозную рознь, что ли, разжигал?

— Татары в те времена еще были язычниками, поэтому религиозного смысла свинячий визг для них не имел. Просто неприятно им было, вот и все. А богатырю приятно. Что же до Никола-Ленивца, то здесь другая легенда. Якобы однажды накануне праздника Николая Угодника враг вероломно напал на русское поселение, и дружинникам пришла в голову та же идея, что спустя века помогла Кутузову победить Наполеона: сдать населенный пункт без боя, зато сохранить войско. Радуясь легкой победе, враг предался пиршеству и потерял бдительность — обленился. Тем временем наши собрали силы в кулак и в Николин день выбили неприятеля обратно за реку. По Угре в те времена проходила негласная граница русского сепаратизма — ее называли «поясом Пресвятой Богородицы», — поэтому подобные стычки здесь случались нередко. В мирные времена село разрослось настолько, что на картах XIX века помечалось значком от 2000 до 10000 жителей. А когда сюда пришли мы, здесь жил один дядя Ваня Соколов. Царствие ему небесное — умер от регулярного недопивания.

Снеговики живут своей жизнью

Взяв штурмом гектар земли, художники еще долго всеми правдами и неправдами добывали стройматериалы. Построить дом и взяться за кисти Николаю Полисскому удалось лишь в 1994 году. Но прошло еще пять лет, и дяде Коле стало смертельно скучно.

— Я вдруг понял, что превращаюсь в какое-то животное, вечно пережевывающее краску. Вроде все было хорошо: мои картины продавались, я преподавал в Московском технологическом институте легкой промышленности, но при этом чувствовал, что прочно упираюсь головой в потолок. Я видел, что есть другое искусство, но не знал, как в него войти. Идея пришла, когда я ехал на машине в Нижний Новгород. Как раз выпало очень много снега, и я почему-то задумался о том, как много снеговиков можно из него слепить. И вдруг понял, что это не просто мысль. Это проект.

Дядя Коля вернулся в Никола-Ленивец, позвал еще живого тогда дядю Ваню Соколова, и они стали лепить снеговиков. Слепили три штуки, и тут ударил мороз — снег стал нелипким. А надо было куда-то уезжать.

— Я тогда говорю: «Дядя Ваня, собери, пожалуйста, знакомых ребят из Звизжей. Как только начнется оттепель, пусть лепят, сколько влезет. За каждое туловище плачу по десятке». И что вы думаете? Когда я вернулся, меня встречала толпа снеговиков. С морковками, но без ведер. Я им поручил искать ведра, и они их нашли, но все — с прогнившим дном. Оказывается, местные женщины используют такие ведра для выращивания рассады. Зимой ведра женщинам не нужны, поэтому они предоставили их в мое распоряжение совершенно бесплатно, но под расписку.

Снеговики тихою толпою спускались к реке и в ней растворялись. Когда стало теплеть, они начали жить своей жизнью: потихоньку таяли, и всякий день меняли облик. У каждого снеговика нарисовалась своя судьба, но все вместе они произвели фурор в ЦДХ на ярмарке актуального искусства «Арт-Москва». Дядя Коля понял, что идет в правильном направлении. И что идет он уже не один.

Когда снеговики растаяли окончательно, на их месте выросло намного больше травы, чем вокруг: сработал эффект снегозадержания. Дядя Коля снова созвал мужиков из Звизжей — на этот раз не лепить, а косить. Из скошенной травы построили огромную башню. Она простояла один сезон, и ее скормили коровам. Получился навоз — он тоже послужил актуальному искусству. Дядя Коля и его команда построили башню из лозы, расставили в ней ящики с землей, удобрили ее тем самым навозом и посадили в эту землю всякие овощи. Потом этими арт-плодами угощали публику на фестивале «Арт-Клязьма».

После этого арт-объекты стали расти в Никола-Ленивце, как грибы после дождя: башня из дров, труба ТЭЦ, сплетенная из лозы, «Шишкин дом», специально сконструированный маститым голландским художником Андрианом Гезе, инсталляция «Граница», конкурс арт-туалетов — каждый новый проект в Никола-Ленивце становился событием для российского актуального искусства. Звизжане стали своими людьми не только на первостепенных отечественных фестивалях — их стали приглашать в европейские страны. А два года назад у дяди Коли возникла идея фестиваля «Архстояние», который теперь проводится в Никола-Ленивце дважды в год.

— У архитекторов работа нудная, а тут мы им предоставляем возможность порезвиться, — говорит Николай Полисский. — Принцип такой: они разрабатывают проекты, а мои ребята их реализуют. Архитекторам отдушина — ребятам заработок. У меня уже художников человек 15 работают постоянно, а иной раз приходится до 50 нанимать.

— Вы их на полном серьезе художниками считаете?

— Абсолютно. Им действительно нравится. Уже много раз было, что кто-нибудь уезжает, например, работать в Мос­к­ву. Например, охранником. Но потом все равно возвращается. Говорит: «Там скучно». Пока не вернулись только двое: один чересчур удачно женился, другой ушел в менты. Я принципиально не беру к себе людей с образованием. Зачем? Меня эти ребята еще ни разу не подводили. Все, что мне нужно делать, — это аккуратно их направлять,

задавать какой-то вектор работы, а дальше они уже сами. Знаете, у немецкого художника Йозефа Бойса была идея принимать в художественные вузы без экзаменов. Он терпеть не мог всю эту академическую братву и грозился, что обычных деревенских мужиков научит работать так, что они сделают прорыв в искусстве. Но ему терпения не хватило, а у меня, похоже, получается.

Деньгам место в унитазе

За советскими стеклопакетами вдруг раздался страшный рев — на горизонте показалось какое-то чудо техники. На бешеной скорости оно ворвалось в Никола-Ленивец, перед самыми нашими воротами затормозило, но таки сбило одну железную опору. Потом чудовище резко развернулось и на такой же сумасшедшей скорости попыталось скрыться за горизонтом. Дядя Коля выскочил за дверь, прыгнул в свой джип и ринулся в погоню.

Тем временем в избу вошли ребята, которые до сих пор работали в мастерской — «лепили» из дерева грачей и муравьев. Весь инструмент звизженских художников — это болгарка, дрель и сверла, но все равно они «лепят» — это слово осталось в их лексиконе еще со времен снеговиков. Мастерская располагается в здании заброшенной церкви — епархия дала на это добро, потому что священника все равно пока нет, а благодарные Николай Полисский и Василий Щетинин нашли спонсора, который воздвиг на храме новые купола с крестами.

— Кого это дядя Коля поехал догонять?

— Грейдер, — усмехнулись ребята. — Который дороги чистит. Вообще-то он сюда не обязан был заезжать, но водителям, когда они напьются, очень уж работать нравится, так что это не в первый раз.

Ребят зовут Андрей Белов, Алексей Гусев (Гусь), Женя Зеленский и Иван Барыгин. Последний недавно вернулся из Малоярославца. Пытался там учиться в художественном училище. Не понравилось.

— На практике оно как-то интересней, — оправдывается Иван. — У нас тут каждый день животы от хохота болят, потому что работа творческая, креативная. Да и все равно нет лучшего учителя, чем дядя Коля. К нему как-то люди тянутся. В Звизжах поначалу все на нас как на идиотов смотрели. И на него тоже. А потом как-то прониклись. Вот сколько здесь арт-объектов расположено? Штук 50, наверное. И еще ни од­ного никто не тронул. Потому что люди чувствуют, когда красота реальная, и ее не трогают.

— Да если бы кто и тронул, мало бы ему не показалось, — проговаривается Гусь.

— А главное — он относится к нам как к равным, — продолжает нахваливать куратора Женя Зеленский. — Слов «нельзя» или «плохо» вообще никогда не произносит, а если и накричит, то не от злости, а с досады. И с самого начала называл нас соавторами. Когда звал на работу, так и говорил: «В соавторы пойдешь?»

— Это, наверное, чтобы денег не платить.

— А ты думаешь, мы бесплатно работаем? — снова встревает Гусь. — Он нам платит, причем вовремя и хорошо. Больше, чем на птицефабрике в Острожном. Вот если я завтра уйду, послезавтра в Звизжах очередь выстроится на мое место. Он ведь кроме ежемесячной зарплаты еще долю выплачивает, когда крупные заказы поступают. Вот недавно мы в Москве на Алтуфьевском шоссе слепили из лозы «Лихоборские ворота», так получили по 100 тысяч каждый.

Про этот гигантский гонорар Николай мне уже рассказывал — то вздыхая, то хихикая. Заплатить-то он заплатил, только потратили художники эти деньги феноменально бестолково. Кто-то купил машину и тут же разбил. Кто-то купил машину и тут же продал в три раза дешевле, потому что она, оказывается, не ездит. Кто-то зачем-то купил кучу очень

дорогих мобильных телефонов. А кто-то и вовсе объяснить не может, куда эти деньги ушли. «Ребята, — говорил им дядя Коля, — я в следующий раз куплю огромный унитаз, положу ваши деньги в пластиковую коробочку и аккуратно их смою. Потому что это одно и то же».

— А вы, небось, теперь всю историю искусства знаете лучше Церетели? — интересуюсь у ребят.

— Зачем нам про них читать, это они про нас читают, — с напускной хвастливостью отвечает Андрей Белов. — Мы и так со многими художниками знакомы. Пили вместе сколько раз. С «Синими носами», например. Отличные ребята, хулиганистые такие. Да и Кулик ничего.

Белов, кстати, успел в этой жизни в тюрьме посидеть. Гусь тоже. А теперь он автор стилевого решения грачей, которые прилетели.

— Я сначала нормальную птицу сделал, — раскрывает секреты мастерства Алексей, — какой она вроде должна быть. А дядя Коля мне говорит: «Лучше сделай ненормальную. Чтобы живая была». Я тут же все понял и сделал.

Хлопнула дверь, и на пороге нарисовался дядя Коля в расстроенных чувствах.

— Ну что, догнал?

— Трезвый пьяного разве догонит? Ладно, пойдемте жар-птичку грузить, а то Стребень уже копытом бьет.

Мотоциклист сварил орла

Володя Стребень — это еще один соавтор. А жар-птичка — их совместный с дядей Колей проект. Хотя сам Стребень ни за что не признается, что совместный. Потому что Стребень — человек очень скромный.

— Я эту птичку 7 лет вынашивал, — Полисский кивает на подъемный кран, который держит пятиметровую птичку за горло. — Но без Володи ни за что бы этот проект не реализовал, потому что я не спец по металлу. Так что своим вылуплением она обязана именно ему.

Описать это чудо природы невозможно, но я попробую. В принципе, это наш родной двуглавый орел, известный орнитологам как орел-могильщик. Только на этот раз у него массивное туловище, которое своими очертаниями напоминает ненавидимое дядей Колей яйцо Фаберже, на груди печная дверца, а снизу установлен турбоподдув.

— С инженерной точки зрения это такой орел-буржуйка, — объясняет Стребень. — 1 марта мы закинем ему в брюхо грузовик дров, запалим, дадим разгореться, включим поддув и покажем людям красоту неописуемую.

— И как будет выглядеть эта красота?

Вместо ответа Стребень показывает фотографии. На них птичка тужится и пышет огнем. Из-под крыльев, из клювов, из подмышек у нее хлещут ослепительные искры. Металл раскалился докрасна. Зрелище действительно феерическое.

— Это опытный образец, — поясняет Володя. — Он раза в три поменьше, но принцип действия тот же самый.

Орел медленно опустился в кузов грузовика и поехал на «Границу». Так называется инсталляция, расположенная в дальней части никола-ленивецкого арт-полигона. «Граница» — это галерея деревянных колонн, местами похожая на разрушенный греческий Акрополь, местами — на кадры из какого-то веселого мультипликационного ужастика. В сопроводительных документах она описана так: «Художник продолжает разрабатывать тему национальной имперской мифологии…» Рядом с «Границей» проходит автомобильная дорога. На ней то и дело в ужасе останавливаются проезжающие мимо машины. Некоторые даже улетают в кювет. Значит, арт-объект людям нравится.

Здесь, на высоком берегу реки, Стребень с дядей Колей и поставили свое крылатое животное. Чтобы невидимый враг на том берегу Угры видел и дрожал — сильнее, чем от визга той свиньи, которую богатырь терзал мечом булатным. Я стоял, смотрел на птичку, и тут меня начали терзать смутные сомнения:

— Что-то я как-то не пойму, а это вообще патриотично или не очень?

— Какая держава, такой и патриотизм, — улыбается Стребень. — У нас же искусство актуальное.

В патриотизме Володя толк знает. Он уже лет 10 как вернулся на родину из Узбекистана и все никак не может получить гражданство. Патриоты-чиновники мучили его года три, потом он на них плюнул и стал жить вообще без документов. Зачем художнику документы? Не нужны они ему.

— В Узбекистане я был мастером спорта по мотокроссу, — вспоминает Стребень. — Был чемпионом юго-восточной зоны СССР. А в те времена ведь толковый мотоцикл купить было невозможно — приходилось доводить их до ума самому. Поэтому теперь я могу сделать из куска железа все что угодно.

Если бы страна встретила дядю Володю с распростертыми объятиями, он бы уже давно варил какие-нибудь подводные лодки или надводные корабли и получал от этого удовольствие. Но страна повела себя иначе, поэтому Стребень сварил толстую огнедышащую птицу. Душа художника не избирательная урна: что в нее вложишь, то назад и получишь.

— Я бы таких птичек, только меньшего размера, в массовое производство запустил, — мечтает Володя.

— Зачем?

— Эта вещь может быть очень полезной. Вот есть же у нас праз­д­ник День России, а как его отмечать никто не знает. Ну, выпьют люди, ну, гимн споют, ну, салют запендюрят — разве этого достаточно? На Новый год можно елку поставить, на Пасху — яйцами обменяться, а в День России скучать приходится. Так вот вам, пожалуйста, огнедышащий орел! Чем не ритуал? Пусть люди у себя на дачах зажигают этих птичек и радуются. А?

Под вечер из Звизжей прискакал гонец и позвал всех в местный ДК. Сказал, что там будет концерт. Какой концерт, зачем концерт — не сказал и ускакал. Дядя Коля поморщился и решил, что не поедет. Художники почесали в затылках и постановили: мероприятие таки посетить. Оказалось, что концерт посвящен 30−летию трудовой деятельности директора районного дома культуры Елены Юрьевны Кондрашовой. Это большое культурное событие она будет отмечать целый год: каждый месяц в каком-нибудь очередном сельском клубе будет греметь концерт, но самый первый Кондрашова решила устроить в Звизжах, потому что именно здесь она начинала свою трудовую деятельность. В те времена в Ни­кола-Ленивце еще не было дяди Коли, а то карьера Елены Юрьевны могла бы сложиться совсем по-другому.

Художники посмотрели первые два-три номера, а потом ушли куда-то за угол и вернулись уже в состоянии ограниченной трезвости. В этот момент они немножко перестали быть похожими на художников. Когда дядя Коля приехал в  Звизжи, чтобы с нами попрощаться, один художник уже валял другого в снегу. Дядя Коля не стал их разнимать. Он стоял рядом, курил и смотрел куда-то в себя. Наверное, туда, откуда грачи прилетели.

Фото: Сергей Каптилкин для «РР»

«Известия» для «РР»