Свадьба дочери товарища Поланского [ 84 ]

Максим Соколов, колумнист журнала «Эксперт»

На встрече премьера Н. С. Хрущева с писателями национальный лидер настойчиво иллюстрировал свою позицию по вопросам художественного творчества рассказами о том, как на свадьбе дочери товарища Полянского имели место различные проявления чуждого искусства и неправильной идеологии. На что писательница В. Ф. Панова заметила премьеру: «Никита Сергеевич! Мы видим, что свадьба дочери товарища Полянского была для Вас мощным средством познания окружающей действительности».

Продолжающаяся с мая 1977 г. не совсем свадьба и не совсем дочери знатного кинорежиссера товарища Поланского, ныне в рамках мероприятия арестованного в Швейцарии по запросу США и ожидающего выдачи за океан, чтобы там ответить за развратные действия, совершенные им 32 года назад в отношении 13−летней модели, может служить не менее мощным средством познания окружающей нас действительности, и в особенности — юстиции.

На щекотливую тему высказываются в основном деятели культуры: у нас, например, в защиту товарища Поланского выступил Н. С. Михалков; мастер же культуры Ю. В. Грымов, напротив, сурово осудил режиссера. Что те, что другие мнения не вполне интересны. Осуждающие могут вызвать подозрения того рода, что, будучи сами членами цеха задорного, где нравы известные, они таким образом отмежевываются. К защищающим могут быть обращены те нарекания, что таким образом они являют корпоративную солидарность и даже настаивают на особых правах таланта и гения в смысле сношений с несовершеннолетними.

Никаких таких особых прав у гения, а равно и у человека трудной судьбы нет. Упоминание цеха уместно в том смысле, что оба участника драмы принадлежали к группе риска. Режиссер — как представитель Голливуда, где нравы отличались большой раскрепощенностью; модель — как считающая нормальным принимать приглашение от мужчины старше ее на тридцать лет «поедем в нумера, угощу шампанским». В остальном не очень понятно, какая разница — режиссер, сантехник или токарь-универсал. Dura lex, sed lex.

Иное дело, что в данном случае dura lex отличается какой-то особенной дуростью. Ничего хорошего в тогдашнем времяпрепровождении Поланского не было, учитесь властвовать собою, не всякий вас, как я, поймет, к беде изысканность ведет, но высокоторжественное воскрешение дела 32−летней давности, по которому и жертва злодея давно его простила, производит впечатление юридической паранойи.

Норма о сроках давности, привычная в континентальном праве, относится к тем не столь уж часто встречающимся нормам, где интересы государственной машины и соображения человечности совпадают. Судейские и полицейские не могут заниматься давними делами до скончания веков, когда-то надо и в архив сдавать; что до ухода от ответственности по причине давности, то человек, преступивший закон несколько десятилетий назад, — это уже совершенно другой человек. Не обязательно хороший и полностью перековавшийся, но другой. «Я, я, я — что за дикое слово? Неужели вот он — это я?» Норма насчет давности логически вытекает из принципа индивидуальности вины. Если судят индивидуальность, то как по прошествии десятилетий судить совсем другую личность?

Исключение было сделано лишь для архизлодейств и по конкретному поводу. Когда в 1965−м истекал стандартный 20−летний срок давности по тяжким преступлениям, было резонно замечено, что эдак нельзя будет арестовать и А. Гитлера, если он собственной персоной объявится на мюнхенской Мариенплатц. Гитлеру в 1965 г. было бы 83 года, неизвестно, дожил ли бы, но Г. Гиммлеру было бы всего 65, и 20−летнюю норму невозможно было не отменить. Торговаться же о замене 20−летнего максимума на 30— или 40−летний было бы на фоне темы архизлодейства совсем неприличным. Порешили, что не имеют срока давности, — и получили нынешние суды над дряхлыми стариками по делам, случившимся более 60 лет назад. Впечатление от этих судов остается сложное, а назидательности довольно мало.

Впрочем, для американского правоприменения такой вопрос не является особо насущным. Казус Поланского мелок на фоне имевших место в начале 2007 г. казней, когда слепых и расслабленных лишали жизни по приговору, произнесенному за 25 лет до этого, — и все это время они провели в камере смертников. Отсиженные более девяти тысяч ночей, в каждую из которых могут разбудить, в зачет не пошли.

Создается впечатление, что это такая система, в которой в принципе отсутствует фактор времени и фактор длительности человеческой жизни, что прискорбно, ибо влияние его и на право, и на политику неоспоримо. Грубо говоря, при той продолжительности жизни, которая была сто и тем более двести лет назад, большинства таких казусов просто бы не было в силу самых естественных причин. Успехи медицины и органотерапии сделали свое дело, и казусы полезли один за другим, диктуя либо как-то разобраться с давностью, либо плодить дальнейшие неприличия.

Предвидеть последствия успехов медицины было возможно, ибо они сказались не только на уголовном праве. Развитость наследственного права в Древнем Риме и в средние века сравнительно с его нынешним куда менее важным значением нельзя отделить от того, что при средней продолжительности жизни в 35–40 лет вступление в права наследства было куда более насущным и частым событием, чем теперь. Опять же ино дело, когда средний возраст наследополучателя — 20 лет, ино дело — 60 лет и более. Разница в насущности очевидна.

Другой пример — длительное монархическое правление, в те времена почитавшееся золотым веком, тогда как чехарда монархов — бедствием. Золотым или не золотым, но ни Екатерина II, ни Людовик XIV в связи с меньшими, чем сейчас, успехами органотерапии не дожили ни до паркинсона, ни до альцгеймера, тогда как в конце XX — начале XXI в. сперва Кремль, а затем Ватикан показали всю силу успехов медицины, сильно тем уязвив монархическую идею.

Если свадьба дочери товарища Поланского склонит к мысли, что срок людской жизни сильно влияет (по крайности — должен влиять) на право — что ж, тогда их жертвы были не напрасными.