Современная архитектура сегодня конкурирует не с другими зданиями и памятниками архитектуры, а с цифровой средой, захватившей внимание человека. Как в этих условиях меняется роль архитектора, почему эмоция становится ключевой технологией проектирования, способен ли искусственный интеллект заменить авторскую волю и какой будет Москва будущего, в интервью Алексею Муратову и Григорию Ревзину рассказал Сергей Кузнецов — экс-главный архитектор Москвы, а теперь архитектор будущего ВЭБ.РФ и управляющий партнер КБ Стрелка.
— Если считать сегодняшний день отправной точкой для прогнозов, то как бы вы описали текущее состояние архитектуры в России и мире? Какие болевые точки вы видите, а что, наоборот, считаете драйверами развития?
— Чтобы ответить на этот вопрос, я сначала обозначу систему координат, в которой вижу развитие архитектуры. Есть довольно клишированное представление, как выглядят дома, как их воспринимает обыватель. Но архитектура гораздо более сложное явление: это устройство нашей среды обитания. При этом человек не единственный, кто меняет среду под себя, ведь что-то строят и бобры, и муравьи, и пчелы. Но только у человека есть особенность, которая позволяет не сводить архитектуру к утилитарности и делает ее тем, чем она является.
Занимаясь архитектурой почти всю жизнь, я пришел к выводу, что ее генезис неразрывно связан с религией. Особенно ярко эти мысли оформились у меня в Кижах. Когда осознаешь, как в начале XVIII века люди на краю света, без современного оборудования создали такое, то понимаешь: без ощущения чего-то высшего это не объяснить. У меня слезы наворачиваются, потому что я не понимаю, как это сделано. Возможно, в этом и суть: в архитектуре должно быть что-то необъяснимое. Иначе это просто конструкция, а не произведение искусства.
Люди — единственные религиозные существа среди всех видов, именно религиозность позволяет нам взаимодействовать большими группами, в отличие от стай животных или роев насекомых. Эта идея напрямую связана с развитием искусства, и в частности архитектуры. Храм — это синтез всего: здесь нашлось место и текстам, и книгопечатанию, и изобразительному искусству, и музыке. На мой взгляд, за тысячелетия суть явления не изменилась.
Человек в архитектуре ищет восхищение и удивление — тот самый момент «божественного», когда он смотрит и думает: «Здесь есть что-то особенное»
Это отличает архитектуру от утилитарной постройки. Никакой сарай не оценивался бы сараем сегодня, если бы мы не прошли путь от дольменов и кромлехов до египетских пирамид, греческого периптера и Пантеона.
Возвращаясь к сегодняшнему дню и разговору о трендах будущего, хочу рассказать, в каком направлении я работал на посту главного архитектора. Еще во время работы над парком «Зарядье» мы сформулировали важную мысль: главный конкурент за внимание к архитектурному проекту сегодня не другая архитектура, не телевидение и не люди рядом, а мобильный телефон, то есть устройство, которое поставляет нам клиповый контент и серьезно влияет на эмоциональный фон и менталитет человека. Как вытащить человека из этого потока коротких впечатлений?
Я предложил концепцию эмо-тека — эмоционального техно. Мы привыкли к хайтеку и лоутеку, но сейчас к инженерным решениям («умному дому», мобильной кинематической архитектуре) должен добавиться ключевой элемент — быстрый и ясный эмоциональный отклик. Архитектура должна восприниматься как событие, мимо которого невозможно пройти без оглядки. В этом, на мой взгляд, и заключается ответ на актуальный социальный запрос.
— Этот авангардистский прием остранения, погружения зрителя в необычную или непривычную ему ситуацию. А какие еще есть инструменты? Какие, на ваш взгляд, триггеры делают архитектуру эмоциональной?
— Таких триггеров несколько. Первый — интерактивность. Современному зрителю недостаточно просто созерцать архитектуру, как это было в эпоху Ренессанса или классицизма, ему нужен опыт участия. Взять, к примеру, парящий мост в «Зарядье»: важно не просто им восхититься издалека, а подняться на него, походить по нему ногами, прочувствовать взаимодействие с пространством. Другой яркий пример из моей практики — площадь нового корпуса МГТУ имени Баумана с натяжным козырьком из архитектурной мембраны. Это решение сравнивали с берлинским Сони Центром, но решение родилось из моего опыта проектирования стадионов, в том числе «Лужников» и спортивной арены в Краснодаре: легкая вантовая конструкция, привычная для спортивных сооружений, оказалась удачной для общественного пространства. В отличие от Берлина, где площадь полностью закрыта и напоминает интерьер с собственным микроклиматом, здесь все открыто. А большой красный дуб, который растет в центре площади, лишний раз подчеркивает эту открытость.
Второй триггер — это мультипликация образа, возможность поделиться впечатлением. Архитектура должна давать для этого материал: запоминающиеся ракурсы, необычные виды, что-то, что является квинтэссенцией этого проекта, в нем должно появиться. В моем проекте «Русское идеальное», созданном для фестиваля «АрхСтояние» в Никола-Ленивце, кажется, все фотографировали, как эта конструкция — труба — уходит в небо и парит в воздухе. С одной стороны, это простая, узнаваемая вещь, с другой — у нее нет ни одного привычного архитектурного атрибута, но в ней есть что-то такое, что поражает. В этом и суть триггер-точки.
В дискуссиях коллеги иногда говорят: «Если это легко понимает каждый, то это попса». Но я не согласен. Попса может быть впечатляющим искусством. Шартрский собор для его современников был таким же вирусным объектом, как для нас современный арт-объект. Архитектура должна поражать воображение и трогать душу. И для этого ей необязательно быть объектом каких-то огромных размеров. Ошеломительная сила того же Кижского погоста в его гармонии с ландшафтом северных полупустынных островов. Любому студенту знаком этот образ по учебникам, но когда ты видишь его вживую — с воды или с берега — это выбивает из колеи.
— Вы ранее критиковали традиционные инструменты планирования, включая генплан, и выступали за внедрение мастер-плана как подхода, нацеленного на создание ярких локальных акцентов. Как в вашей концепции соотносятся художественная составляющая и функциональная основа города?
— Международный опыт показывает, что генпланы зачастую не реализуются. Большинство городов отказались от них в пользу гибких инструментов управления средой — я называю это проектным развитием. Например, Большая кольцевая линия метро, МЦК и даже МКАД не были предусмотрены генпланами — такие масштабные изменения часто происходят вне их рамок. Сегодня мы знаем, как важно делать озеленение и проектировать гармоничные и безопасные общественные пространства. Но более интересный вопрос сейчас — это современные инструменты планирования.
— А как вы видите роль ИИ в создании архитектуры будущего? Способен ли он заменить архитектора и в каких компонентах?
— А может ли карандаш заменить художника, фотоаппарат— фотографа, рояль — музыканта? Конечно, нет. Мы имеем дело с очередным инструментом для работы, с новым и неизбежным технологическим шагом. Вспомним, что я в самом начале говорил о генезисе архитектуры. Да, мы можем использовать искусственный интеллект, но публике всегда будет важно, кто за этим зданием — художник, личность, какая-то авторская воля. И в этом вся суть архитектуры как искусства. Мы можем говорить сколько угодно, что картинка архитектуры, рожденная искусственным интеллектом, может быть неотличимой от картинки, сделанной человеком, но это не будет архитектурой. Когда-нибудь в какой-нибудь антиутопии один ИИ будет сам ставить задачи другому ИИ, а роботы все построят без участия человека. И, возможно, это даже будут называть архитектурой. Но в том смысле, который мне дорог, — архитектура как проявление творческого или божественного начала, как диалог человека с пространством и временем, как часть культурного наследия — этого не случится.
ИИ может здорово помочь архитектору: предложить варианты планировки, проанализировать огромные массивы данных и так далее. Например, сейчас у Москвы есть «цифровой двойник», на котором тестируют все проектировочные модели. В будущем он должен стать мощным аналитическим инструментом, благодаря которому мы сможем выстроить модель принятия градостроительных решений, не зависящую от субъективной позиции чиновника или девелопера. Взяв на себя ключевые аналитические функции, автоматизированная система не предложит единственно верного решения, но проведет комплексный анализ вероятностей, оценит сценарии по множеству параметров и даст инструменты для принятия решений.
— Для многих стало неожиданностью, что вы в роли «архитектора будущего» вошли в руководство государственной корпорации развития. Это нетипично для таких структур, где обычно работают банкиры, юристы и экономисты. В чем будет заключаться ваша роль и какие задачи вы ставите перед собой на ближайшие годы?
— Давайте наберемся терпения: спустя время картинка станет яснее. Могу сказать, что у нас серьезные амбиции повлиять на качество городской среды и среды обитания человека в масштабах всей страны. Все, что касается этого, — и общественная, и образовательная, и проектная, и бизнес‑деятельность — будет направлено не просто на физическое улучшение пространства, но и на важный ментальный сдвиг в людях, на формирование другого отношения к тому месту, в котором они живут. За годы работы, уклоняясь от острых дискуссий и споров, мне удалось вселить в огромное количество людей мысль, что фразы «город для людей» или «лучший город Земли» — это не рекламные слоганы. Люди приезжают домой из-за границы, и у них нет больше ощущения, что они возвращаются из метрополии в провинцию. И мы хотим, чтобы это ощущение транслировали люди всей страны, а не только те, которые живут в столице. Лично меня эта идея сильно вдохновляет. Да, я люблю проектировать, мне нравится быть художником, но еще более захватывающие ощущения вызывает то чувство, когда ты понимаешь, что можешь влиять на умы и совершать культурные сдвиги.
— Продолжим говорить о Москве. Вы могли бы назвать читателям несколько проектов или локаций, за которыми интересно наблюдать сейчас и из которых вызревает то будущее, которое настигнет нас лет через 10–15?
— Заложена серьезная основа нескольких больших проектов. Надеюсь, они станут той самой Москвой будущего, которую мы хотим видеть. Какие они?
Во‑первых, это узел «ЗИЛ—Южный порт» — большой конгломерат территорий и серьезная точка роста. Идея конверсии промышленных зон в среду нового качества уже отчасти воплощена на ЗИЛе и дальше будет развиваться только интереснее. Во-вторых, территория бывшего завода «МиГ», концепция реорганизации которого продумывалась одновременно с планированием городской среды. Тут будет реализована концепция 15-минутного города, благодаря которой у жителей буквально в шаговой доступности будет вся необходимая инфраструктура. В-третьих, район Кузьминки. Я вырос в этом месте, и раньше тут была самая плотная концентрация пятиэтажек в Москве. Тот проект реновации, который реализуется здесь сейчас, довольно амбициозный: мы с коллегами из Института Генплана придумываем сложную, насыщенную разными пространствами городскую ткань. Если получится реализовать задуманное, то Кузьминки станут отличным примером того, как из типовой застройки рождается новый и живой город. Не могу не упомянуть и Дербеневскую набережную — территорию между Дубининской улицей и Павелецким вокзалом. Там будет создана очень качественная городская среда. Стоит обратить внимание на развитие Пресни: у района большой потенциал стать одной из самых комфортных и стильных частей города.
Другой важный аспект будущего Москвы и предмет моей гордости — это молодые архитектурные бюро, которых стало в разы больше за время моей работы. Российские архитекторы все чаще становятся лауреатами международных премий и конкурсов, проявляют себя на фестивалях, выставках и площадках внутри страны. И я верю, что мы придем к той ситуации, когда российские архитекторы станут явлением мирового масштаба. Это будет настоящим внедрением нашей культуры — и, на мой взгляд, одним из признаков того самого будущего, к которому мы идем. Уверен, что собственные архитектурные школы и рынок — это вопрос национальной гордости и патриотизма.
— Верите ли вы в большой национальный стиль, поиски которого сейчас активно ведутся на государственном уровне?
— Я верю в национальный стиль как в яркие и уникальные проекты, которые люди будут однозначно ассоциировать с Россией или Москвой. Например, если бы Татлин воплотил свой Монумент III Интернационалу, то эта башня стала бы мощным символом национальной идентичности. То же самое касается и горизонтальных небоскребов Лисицкого. Люди болезненно реагируют на новое: оно кажется им чужеродным, оно колет, оно вызывает споры. Но именно это напряжение и создает живую городскую среду.
Проблема начинается тогда, когда поиск идентичности сводится к формальному подбору элементов и механическому тиражированию деталей. Возьмем Эйфелеву башню, безусловный символ Парижа и Франции. Она узнаваема во всем мире, ее изображение встречается повсюду, но разве она построена на основе какого-то традиционного французского орнамента или повторяет черты собора Парижской Богоматери? Нет. Ее сила как раз в том, что это нечто принципиально новое и запоминающееся. Моя позиция проста: настоящая идентичность рождается из непохожести. Когда человек видит объект и говорит: «Господи, что это? Я такого никогда не видел!» — он запоминает его навсегда и связывает с конкретным местом. Он понимает: «Это стоит здесь, и я узнаю это место, потому что больше нигде такого нет». Мой друг уругвайский художник Альваро Кастаньеда однажды сказал фразу, которую я запомнил на всю жизнь: «Любой предмет искусства должен иметь свое собственное уродство». Если все идеально и безупречно, то возникает вопрос: передо мной сейчас искусство или просто качественный ремесленный продукт?
