Роман из чашки
Чебрець в молоці
Сняданко Наталка
Когда я узнал, что львовская журналистка и писательница Наталья Сняданко переводит с польского и немецкого языков таких авторов, как Ярослав Ивашкевич, Фридрих Дюрренматт и Франц Кафка, то подумал: интересно, как чужая проза влияет на ее собственную? Одессит, а потом москвич Бабель, чтобы научиться писательскому мастерству, переписывал от руки сочинения Флобера. И хотя в затканной до безвкусия плотными словесными узорами бабелевской прозе следы строгого стиля руанского отшельника обнаружить нелегко, литучеба, надо полагать,
Но если говорить о романе «Чебрець в молоці», то тут в первую очередь вспоминаются не Дюрренматт и не Кафка, а Марсель Пруст, умудрившийся из воспоминания, разбуженного не то пирожным, не то печеньем «мадлен» вырастить семитомную эпопею. Знаменитый француз считал, что погружение в глубины бытия возможно только постфактум, в воспоминаниях. При этом он нагружал всплывающие в его памяти и перенесенные на бумагу картинки из своего прошлого таким количеством деталей, что вызывал у читателя чувство неполноценности — почему ему, читателю, не удалось в детские годы запомнить такое количество цветов, запахов и звуков? Перешибить француза смог только швед Ингмар Бергман, рассказывающий в книге воспоминаний «Латерна магика» о своем детстве столь визуально исчерпывающе, словно уже тогда не расставался с кинокамерой, которой снимал на цветную пленку каждый шаг.
Рассказ о собственном детстве — это как поставленные друг напротив друга зеркала, где писатель и ребенок (ребенок на самом деле больше придуманный, чем настоящий) вглядываются друг в друга. Главное, чтобы это занятие было интересно и читателю. Автору «Чебреця в молоці» это удалось.
