Cаундтрек эпохи

Константин Банников, автор «Русский репортер»

1 октября в ЦДХ прошла выставка «Последнее искушение Незнайки» — собирание объектов fine arts из коллекции Троицкого, а незадолго до того была опубликована его книга Back in the USSR. Этот путеводитель по советскому року был написан двадцать лет назад, был издан в Лондоне и долго ждал своего часа — публикации на территории бывшего СССР

Что такое музыка и зачем люди вообще ее играют и слушают?

Музыка?.. Ну-у-у, как вам сказать… Музыка — это, по всей видимости, упорядоченные звуки, не несущие словесной информации, если это не песня с какими-то умными словами, которая дается нам в слуховых ощущениях. Вот, собственно, и все.

Исчерпывающее определение. А как же социально-психологическая, если не сказать общественно-историческая роль музыки?

А вот про это стоит разговаривать. Вообще-то не только сама музыка, но и ее социально-психологическая роль меняется со временем. Мне повезло: я родился в музыкальное время и принадлежу к музыкальному поколению. Потому что те молодые люди, которые социализируются и входят в жизнь сейчас, будут совсем другими: время нынче совсем не музыкальное. Оно какое угодно — компьютерное, спортивное, киношное, мультимедийное, но только не музыкальное. Музыка сейчас явно отходит на второй план и не играет той монументальной роли, как в 1960‑е, 70‑е, 80‑е годы. Тогда музыка, в особенности рок‑н‑ролл, была яркой, фонтанирующей, взрывающей, подрывающей основы всего-что-не-музыка, — словом, чем-то большим, чем музыка. Она была образом жизни, ролевой моделью, образцом для подражания, философией, религией. Сейчас все по-другому. Роль музыки измельчала, ее всеобъемлющая сущность разложилась на утилитарные функции, на которых одни зарабатывают, другие тратят деньги. В общем, особой жизненной ценности музыка нашего времени ни для кого не представляет.

То есть закончился тот период, охватывающий, по сути, всю историю человечества, когда музыка была больше чем музыка, — начиная с ритуальных песнопений и кончая идеологическим протестом рок‑н‑ролла?

Конечно, не так однозначно. Во все времена были шаманы и жрецы, которые использовали музыку в своих религиозных церемониях, и музыка понималась как речь богов. Вся история человечества разворачивается под музыкальную фонограмму, и у всех глобальных и локальных эпох есть свои «саундтреки». С другой стороны, во все времена музыка служила и просто средством выражения настроения человека, его эмоций. Видимо, в разные периоды первый план социальной истории формируют и организуют разные отрасли искусства. В конце XIX — начале XX века явно доминировали литература, театр, живопись. 1920–30‑е годы были временем кино. 1960–70‑е, а в России еще и 80‑е, — это однозначно время музыки. Что сейчас? Какое из искусств лидирует в массовом сознании? Мне трудно сказать. Но уверен, что это уже не музыка.

Уход музыки с авансцены в России выражается очень интересно и очевиден даже на примере эволюции отдельных авторов и коллективов. Тех, в чьем творчестве конца 80‑х — начала 90‑х были политический протест, бунт против рутины и обывательщины и которые к середине 90‑х стали уходить в полный гламур.

Ну, это, конечно, не у всех одинаково. Есть, например, «Несчастный случай» — у них, по крайней мере, все честно. Они так прямо и говорят: вы же хотите, чтобы мы вас развлекали? Мы вас и развлекаем. Это хотя бы профессиональный подход. Люди понимают, в каком формате находятся. Что делать? Всем надо зарабатывать деньги.

К сожалению, большому количеству людей, которые начинали как серьезные рок-музыканты, сейчас заняться нечем. Они и сейчас, на шестом десятке, обречены на свою рок‑н‑ролльную молодость. Они ее заложники. Должен сказать, что и сам нахожусь в таком же поло-жении. Хотя неоднократно декларировал, что я из рок‑н‑ролла ушел и нечего меня считать каким-то рок‑н‑ролльным деятелем. Пытался переключиться на другие занятия — то на телевидение, то на «Плейбой», стремясь совершить побег из этого музыкального гетто. Но все равно костлявая рука рок‑н‑ролла высовывалась из гроба, хватала меня за штанину и тянула обратно. И в общем-то я прекрасно понимаю почему. Начинать в пятьдесят лет новую карьеру — это и глупо, и нереалистично.

Но я-то еще ладно… Я, по крайней мере, имею более широкое поле для маневра. А музыкантам в этом плане еще хуже. Им вообще деваться некуда. И когда я вижу группы, играющие в сугубо подростковых стилях что-то вроде хеви-метала… Подростки-то вырастут, а эти дядечки с животами, которые скачут по сцене с гитарами и прячут плеши под банданами, которых у служебного входа ждут скучнейшие машины типа джипов, а дома старые толстые жены, — эти дядечки уже никуда не вырастут. Вот и скачут по сцене все в цепях, в поту и одышке, увешанные какими-то фенечками и черепами, и орут благим матом. Не знаю — по-моему, это хуже, чем клоуны.

Попса как национальная идея

Если мы говорим, что музыка в определенные исторические моменты выступает как фактор мобилизации общества, то, стало быть, в чем-то она подобна религии. Она объединяет все общество. В 60‑е годы такую роль сыграли барды. А какие направления музыки выступают в таком качестве сегодня?

Не думаю, что сейчас есть какая-то музыка, которая объединяла бы все общество. Но если определять рейтинг популярности, то сегодня лидирует новая генерация эстрадной песни, в простонародье именуемая попсой. Лидирует она потому, что она активно навязывается средствами массовой информации, в первую очередь телевидением. Ну а качество российской попсы чудовищное. У нас очень плохая, абсолютно бездарная, вторичная, халтурная эстрадная музыка. И это правило исключений почти не знает. Можно с трудом наскрести с полдюжины артистов, которых я назвал бы не позорными. Хотя и не выдающимися. И, боюсь, этой полудюжиной список будет исчерпан.

И кто эти герои? Навскидку.

Навскидку? Ну, Меладзе, Орбакайте, ну, Агутин. То есть бо-лее-менее качественных артистов очень и очень немного. Что касается всех остальных направлений музыки, то это, что называется, нишевые жанры, ориентированные на очень четкие кланы потребителей. Это касается и классики, и джаза, и рока, и шансона, и той же бардовской песни. Что до народной музыки, какое-то шевеление в этом направлении у нас наметилось только в самое последнее время, буквально года два-три. Если во всем мире рынок так называемой world-music — этнической, фольк-лорной — уже в достаточной степени развит и существует большое количество суперзвезд этой всемирной, глобальной музыки, то у нас она только начинает входить в моду, в том числе и наши собственные группы.

И возникает парадоксальная ситуация, когда наши этнические музыканты за границей, с одной стороны, гораздо более известны, чем наши же попсовые исполнители, а с другой — они там гораздо популярнее, чем в своей собственной стране. Это представители наших малых народов: тувинцы, якуты, алтайцы, коряки, которые с большим успехом гастролируют по Северной Америке и Западной Европе. Наши «Ятха» или «Хуун-хуур-ту» из Тувы везде в мире собирают многотысячные залы, а у нас они не могут собрать даже клуб на двести мест. Тем не менее эта ситуация потихонечку начинает выправляться, взять, к примеру, замечательную юную певицу Пелагею, прекрасного мультиинструменталиста, мастера на все руки Сергея Старостина или экспериментальную этно-электронную группу «Волга». В общем, к счастью, что-то меняется, но пока фольклорной музыке еще далеко до популярности. И главное: она никогда в жизни не займет то место, которое занимает попса.

Если смотреть на попсу как на эстрадное действо в целом, то очевидно, что музыка там играет далеко не первую роль. Главное — чтобы танцующие и поющие были сексуальными. А значит, попса — не столько искусство, сколько собранные воедино его компоненты: примитивная музыка, еще более примитивные по смыслу фразы, элементы танца и сексуальные, эрогенные флюиды.

Да. Видимо. В попсе на первом месте стоит секс, на втором то, что можно обозначить популярным английским словом fun. Таким образом, триединая суть попсы — секс, танец и кайф. В общем, сами по себе эти компоненты очень хороши. Я люблю секс, мне нравится потанцевать, ну а чтобы не любить кайф, надо быть полным идиотом… Меня смущает лишь то, что в нашей дурноватой, некачественной попсе все ее замечательные ингредиенты лишаются своей сути. Во-первых, они изначально даны в неубедительных и уродливых образах, а во-вторых, на настоящий секс и настоящий танец бездарная музыка нормального человека не провоцирует. Я могу понять, когда у людей бегают по коже сексуальные мурашки от голоса Элвиса Пресли или Марии Каллас, но я категорически отказываюсь верить в то, что кого-то может возбудить пение Бритни Спирс или группы «Тату». Я бы сказал, что в значительной степени попса — это скорее пошлая имитация секса, нежели сам секс, каким он должен быть — проявлением эротических энергий с их изначально креативным, созидательным, творческим началом.

А правда, что вы Ксюшу Собчак однажды покусали?

Разве? Да спьяну чего не сделаешь, а уж тем более чего не сболтнешь? Раньше я действительно хотел ее покусать, но со временем стал к ней хорошо относиться. Трахнуть ее я не хотел никогда: она абсолютно не в моем вкусе. Тем не менее раздражения и злобы по ее поводу давно не испытываю. Смешная девка, настоящий фрик. Думаю, ее после Путина надо избрать президентом — вот тогда повеселимся.

Эстет и власть, или Власть эстетики

Раз уж речь зашла о политике, то вспомним молодость. Вашу, конечно. Вас исключили из пионеров «за антисоветскую пропаганду». И вы до сих пор активно диссидентствуете на своем сайте. Должен ли художник и эстет вообще соприкасаться с властью? А если да, то почему бы популярным исполнителям и не поддержать популярных политиков? Кстати, не знаете, носит ли Гребенщиков свой орден? Просто любопытно, на чем он его носит?

Никогда не видел, чтобы Гребенщиков носил орден. Я бы сказал, что тут ситуация в России в корне отличается от того, что происходит в остальном мире. На Западе участие поп— и рок-звезд в политике — обычное дело, при этом очень чистое и искреннее. Как правило, известные люди участвуют в каких-то гуманитарных, благотворительных проектах, и делают они это не ради славы и уж точно не ради денег. Отчасти ради имиджа, но в основном, насколько мне известно, — а я лично знаю многих из этих людей: того же Боно, Питера Гэбриела, ту же Энни Леннокс — делают они это по велению сердца. Им действительно хочется кому-то помочь. Они вправду чувствуют себя не вполне уютно от того, что они такие богатые, а кто-то в это время от голода умирает. Но в политический процесс западные артисты забираются редко, хотя и это бывает.

Известно, что у разных партий есть свои приверженцы среди деятелей искусства. Барбра Стрейзанд всегда поддерживает демократов, некоторые певцы в стиле кантри любят республиканцев, какие-то французские артисты всегда за социалистов, какие-то английские — за лейбористов и так далее. Но все это не за гонорары. Более того, если бы на Западе узнали, что какому-то артисту некая партия, лидер, политический фонд заплатили деньги за подвякивание в их пользу, разразился бы бешеный скандал. На карьере и артиста, и политика можно было бы ставить жирный крест. У нас же все с точностью до наоборот.

А предвыборная кампания в России — это пахотный период для всех музыкантов, причем имею в виду и попсовиков, и шансонщиков, и, к сожалению, рокеров, и даже джазменов, если считать джазменом Игоря Бутмана. На мой взгляд, это некрасиво и свидетельствует об определенном морально-эти-ческом уровне наших артистов — разумеется, не в их пользу.

А вы сами занялись бы рекламой? Если не идей и людей, то услуг и вещей? За очень большие деньги?

Разумеется. Только деньги тут не главная величина. Мне действительно предлагали сниматься в рекламе за большие деньги. Предложения поступали и от международных брендов, но я отказывался. Не потому, что я принципиально против. Я готов сниматься, и даже бесплатно, но в рекламе того, что мне искренне нравится. Если бы мне лет двадцать назад предложили сняться в рекламе Levi’s или Gap — одежды, которую я тогда с трудом доставал и с удовольствием носил, я бы с радостью это сделал.

А сейчас, двадцать лет спустя, что бы вам хотелось рекламировать?

Да много чего. Есть некоторые продукты, которые мне очень нравятся, — всякие муссы и желе. Вот их бы я рекламировал. Если открыть мой холодильник, он у меня набит этим добром, и в нем я очень хорошо разбираюсь. Знаю, какие компании делают хорошее желе, а какие — противное. Хороших производителей я был бы рад поддержать. Это касается и еще одного моего любимого продукта — глазированных сырков. На одежду и автомобили это тоже распространяется. Есть некоторые автомобильные фирмы, к которым я испытываю душевную симпатию. Например, «Ситроен». А есть и такие, к которым я испытываю антипатию, как к БМВ и большинству азиатских автомобилей.

Ну, цех БМВ римский папа сторожил, когда был в гитлер-югенде. А чем вам скромные азиаты не угодили?

Так сложилось. Они мне всегда не нравились из-за их абсолютной утилитарности и функциональности. Это максимально практичные, а потому совершенно неромантичные и, значит, уродливые машины. Мне такой подход вообще не нравится. Я считаю, что в первую очередь автомобиль должен быть красивым, а все остальное прикладывается. Поэтому до сих пор, когда на улицах западных городов я иногда вижу «ситроен-лягушку», он же DS, который был у Фантомаса, мое сердце замирает от восторга, поскольку это — шедевр. Я уже не говорю о каких-нибудь «бугатти» 30‑х годов или «ягуарах» 50‑х. Рекламировать такие машины? Да я бы доплатил за такую возможность! Но если меня когда-нибудь попросят отрекламировать ДЭУ или «хендэ», я не сделаю это ни за какие деньги.

О трансцендентальном

Скажите, что вы думаете о пришельцах? Они в конце концов придут?

Вообще, мне это интересно. Я не уфолог и не повернут на инопланетянах, но эта тема меня интригует. Я даже одно время покупал DVD с фильмами про пришельцев, и там все казалось таким убедительным. Я на самом деле подозреваю, что инопланетная цивилизация существует и что на нашей родной Земле они какие-то делишки вершат. Хотел бы я с ними пообщаться? Да, несомненно. Хотя бы потому, что это просто без-умно интересно. Правда, еще больше мне хотелось бы попасть в четырехмерное пространство. Это мечта всей моей жизни.

Раз так, тогда ответьте на три важных вопроса. Вы кто? Каково ваше место в мире? На что в связи с этим вы можете надеяться?

(Пауза.) Я бы объединил первый и второй вопросы и сказал, что я счастливый отец и свое место в мире вижу именно в качестве такового. И надеяться я хотел бы на то, что мои дети не станут заложниками худшего мира, чем наш. При этом я хочу сказать, что «верить» и «надеяться» — слова не из моего лексикона. Я не атеист, но и не религиозный человек. И пассивному «надеяться» я предпочитаю деятельность. То есть по мере своих сил я пытаюсь делать все, для того чтобы моим детям было где жить и чтобы им жить было интересно.

И сколько у вас всего детей?

(Пауза.) Несколько.

Фото: Михаил Галустов для «РР»; Игорь Мухин/Agency.photographer.ru ; Григорий Собченко/Коммерсант