Высоко-маральный бизнес

Дмитрий Виноградов, корреспондент отдела «Репортаж» журнала «Русский репортер»

На Алтае пока нет игорной зоны, не развиваются нанотехнологии и точно не будет нефти. Зато здесь хорошо знают, как делать деньги на рогах и копытах. Большая часть этой целебной продукции уходит за рубеж — благодаря российским оленям здоровеют жители Кореи, Китая и Гонконга. Но на Алтае уверены, что маралы могут увеличить продолжительность жизни и в России. Надо только приучить наших граждан есть их мясо, пить их кровь и принимать ванны из пантового отвара

Мараловодство на территории Алтая начало развиваться более ста лет назад — в конце XIX века. Переселенцам из центра России, выгодно продававшим в Китай панты диких оленей, надоело гоняться за ними по горам. Животных начали отлавливать и строить для них маральники.

Маралов местные называют «безотходным производст­вом» — в переработку идет буквально все. Из крови делают пантогематоген. Мясо марала тоже обладает лечебными свойствами, хотя и жестковато. Но самое ценное, конечно, панты, из которых производят массу полезных препаратов. В основном для повышения иммунитета, нормализации давления и кровообращения, а также оздоровления половой сферы.

От Бийска до Верх-Уймона, одного из центров мараловодства, — 500 километров в горы. Верх-Уймон — небольшое зажиточное село алтайских кержаков. Здесь целых три музея: один посвящен староверам, другой — Рериху, чья экспедиция провела здесь несколько месяцев, благодаря чему Верх-Уймон стал местом паломничества «рерихнутых», как их здесь называют. Третий музей — просто краеведческий.

Наследники кержаков

У заместителя начальника бригады мараловодов Андрея Бочкарева казацкие усы и щегольская шляпа, в которой он похож на украинского хуторянина. На самом деле он местный, из семьи кержаков.

— Платят нам мало, — жалуется бригадир. — Тысячи две в месяц. Вот я и говорю: почему бы богатым русским панты не жрать. Жрите, говорю… А то кормим корейцев, вот они на 25 лет дольше и живут. И вы жрите — и дольше живите. А нам — деньги.

Правда, раз в год — по итогам работы и в зависимости от конъюнктуры на мировых рынках — мараловодам из Верх-Уймона выплачивают премию. Обычно тысяч 30 рублей — примерно столько, сколько они зарабатывают за год. По местным меркам и две тысячи — неплохие деньги, а уж 30 — целое состояние.

Хотя Бочкарев и жалуется на жизнь, на самом деле живет он неплохо. В прошлом году его даже медалью наградили — «За вклад в развитие агропромышленного комплекса». У него большой добротный дом, собственный участок и даже поле, на котором стоит личный трактор. В гараже — две машины: «пятерка» и двенадцатая модель «жигулей».

На почетном месте в гостиной висит чучело головы марала Гоши. «Два года назад родился поздышок — поздний олененок, — он родился не весной, как все маралята, а в августе. Мог не выжить, вот мы его и забрали домой. А потом что-то заболел, пришлось убить», — рассказывает Бочкарев и любовно гладит Гошу по морде: он и после смерти остается членом семьи.

В мараловодческом хозяйстве работает почти вся семья Бочкарева: старшая дочь Ольга — бухгалтером, младшая Наталья — в отделе кадров. Половина бригады — его «сродственники»: дядя, троюродный брат, бывший муж племянницы.

А вот жена у него — не местная. Однажды приехала к родне в Верх-Уймон и встретила жениха. «В старости в деревне лучше. Тут тихо. А в молодости хочется и на трамвае прокатиться, — говорит Татьяна Бочкарева, положив на стол целого кальмара и упаковку сушеной морской капус­ты. — Не думайте, что мы дикие какие — кальмаров тоже едим. Корейцы угостили».

Кальмар, правда, очень жесткий — «как голенишше», комментирует хозяйка, — поэтому гости больше налегают на вяленую маралятину.

Кровавая работа

Утром автобус везет бригаду из Верх-Уймона до маральника.

Это — огромный участок тайги, обнесенный сеткой-раби­цей. На одного оленя должно приходиться 2 гектара территории. Значит, на две тысячи особей, как здесь нередко бывает, нужно до 4 тыс. гектаров. Еще два условия: в маральнике обязательно должен быть естественный источник воды, а негустой лес должен чередоваться с открытыми участками, чтобы оленю было где «копытить траву». Маральник разделен на «парки»: в одном пасется «племя» — самцы, которые осенью будут размножаться, в другом — маралухи с молодыми оленятами. Третий — для самцов, которых не допустят до самок во время гона.

Панты срезают раз в году — с мая по июль. Кому пора их резать, а кто может еще пару дней побегать, мараловоды определяют на глаз. Счет идет буквально на дни: опоздаешь — панты начнут костенеть и сразу вдвое подешевеют. Но рисковать имеет смысл: за день панты прибавляют несколько сотен граммов, то есть дорожают на тысячу-другую рублей. Из этих соображений, бывает, маралу срезают только один из пантов, и несколько дней он бегает однорогим.

Самим-то оленям рога нужны как раз окостеневшие — чтобы осенью было чем бороться за самок. Безрогим приходится биться копытами. Но это — временные трудности: в начале весны панты у маралов вновь начинают расти.

В бригаде мараловодов десять человек. Работать приходится круглый год: следить за маралами, подлечивать, если надо. И каждый день объезжать «парки» по периметру — вдруг ограду медведь поломал.

Бригада не спеша запрягает коней и выезжает в ближайший «парк». Накануне туда с гор уже нагнали два десятка маралов. Марал — животное очень пугливое, приручению он не поддается и людей боится. Этим и пользуются загонщики: они растягиваются цепью с нужной стороны, маралы тут же поднимаются и грациозно скачут в противоположную сторону. Так их загоняют в «парк» поменьше (так называемый сад), заканчивающийся узким коридором и зловещим «станком». Говорят, что «перворожки» — маралы-двухлетки, у которых рога спиливают впервые, — долго бегают от мараловодов, пока наконец не попадают в западню.

Быки поопытней — их называют «рогачами» за огромные рога (по 7–8 килограммов против двух-трех у «перворожек»), — наоборот, зная, что погоня все равно закончится неприятной процедурой, от мараловодов особо не бегают, но упираются, и, бывает, приходится затягивать их в станок с помощью веревки.

У многих мараловодов от постоянных схваток с быками полно травм и переломов.

— В Туекте был случай: за одним марал погнался, тот на забор запрыгнул, но бык его и там копытом достал — ногу сломал, — говорит Бочкарев.

Загонщики выбирают марала, отбивают его от остального стада и загоняют в коридор, разделенный деревянными перегородками. Бригада действует слаженно, приемы и команды отработаны годами. Первый марал заходит в станок легко, но его напряжение передается остальным. Следующего быка уже приходится лупить по крупу и морде, но идти в станок он категорически отказывается. Тогда на землю кидают веревочную петлю, и, когда бык в нее наступает, вся бригада хватается за веревку и за ногу затаскивает оленя в станок. Там на него надевают «баян» и опутывают ремнями.

Первый раз бык дергается, когда ему сапожным шилом протыкают ухо, чтобы вставить бирку с номером — по ней отбраковывают тех, кто дает слишком маленькие панты, чтобы осенью, во время гона, не допустить их до самок. Потом животное вакцинируют, и к нему со специальным вакуумным насосом подходит технолог Азат Абдурахманович Насыров — втыкает в шею марала шприц и выкачивает у него не меньше литра крови. Пантогематоген из нее готовить уже не будут — за этот сезон контора Азата Абдурахмановича заготовила его уже достаточно, и кровь просто раздадут мараловодам и верх-уймон­цам, пришедшим на резку.

Затем с ножовкой приближается резчик. Рога режут обычной пилой — пробовали, говорят, электрической, но ею легко поранить сопротивляющееся животное. Все происходит быстро: по технологии на одного быка должно уходить три минуты. Рог мягкий, поэтому его спиливают моментально. Замеряют и записывают в тетрадь.

— Если бык резко начал сбавлять, то держать его смысла нет: на прокорм больше уходит, чем за рога получишь. Тогда он отбраковывается, — объясняет Бочкарев.

Отбракованных маралов осенью продают на мясо.

Возраст оленей отмечают подсечками на ушах — сначала на левом, а с шестого года — на правом. Так и бегают они по горам с перфорированными ушами.

Место среза пантов, чтоб быстрее заживало, обрабатывают специальными квасцами — минералами с добавлением наф­талина (нафталин — чтобы отпугивать насекомых).

Наконец марала освобождают. Почувствовав свободу, он вырывается и скачет куда глаза глядят. В такие минуты на его пути лучше не попадаться.

Министр-мараловод

Пантовое хозяйство в Верх-Уймоне принадлежит министру сельского хозяйства Республики Алтай Сергею Огневу. Он сам уроженец этих мест, из кержаков — его предки были одними из первых поселившихся здесь староверов. Огневу принадлежит почти десятая часть маралов республики — около трех с половиной тысяч. Это четыре мараловодческие фермы, зарегистрированные как «Объединение “Инициатива”».

Держится Огнев просто, да и вообще больше напоминает не чиновника, а простого инженера.

— Мараловодство — наша ведущая отрасль, потому что панты — основной экспортный продукт. Мы везем их в Южную Корею, Гонконг, Китай и США — ведь в Америке большие китайская и корейская диаспоры. В республике 54 тыс. голов маралов. Мы производим около 40 тонн консервированных пантов. Еще в 70−х цены на алтайские панты доходили до $1000 за килограмм. В те годы в Южной Корее — основном потребителе пантов — был экономический подъем, и панты могли себе позволить не только самые обеспеченные корейцы, но и средний класс. Спрос вырос, но и конкуренция тоже. Сейчас около 80% пантов в мире производит Новая Зеландия, там поголовье — 2,3 млн маралов. В Китае — еще миллион. И цены упали с тысячи до $300–400 за килограмм.

По словам министра, сейчас Россия производит всего около 4% пантов. Но в Китае маралов разводят в стойлах, на каменном полу. В Новой Зеландии — на равнинных пастбищах. А у нас — в естественных условиях. На Алтае растет более 300 растений, занесенных в Красную книгу, и всеми ими марал питается.

Корейцы в год потребляют в среднем 150 граммов пантов на человека. Даже антлер (мертвый, сброшенный рог) идет в ход — он рассчитан на более бедного потребителя. В результате по продолжительности жизни корейцы на втором месте в мире после японцев.

На внутренний рынок России сейчас идет лишь десятая часть производимых республикой консервированных пантов. Но и это уже неплохо — шесть лет назад эта цифра была на порядок меньше: 400–500 килограммов в год. «Скоро рестораны крупных городов будут стоять в очереди за маральим мясом»,— пророчит Огнев.

Так что продавать свои хозяйства Огнев не спешит. «Из министров могут завтра и попереть, а маралы — это надолго», — говорят его партнеры. Он только руководство передал сыну Дмитрию, вызвав его из Барнаула, где тот работал юристом в хорошем банке. Огнев-младший и сейчас похож на городского бизнесмена: одет в модную рубашку и джинсы, по маральнику передвигается на «Шевроле-Ниве».

— Не жалеете, что пришлось возвращаться в эту глухомань?

— Да ну, какая тут глухомань! Тут столько народа, туристов. А юридическое образование и здесь пригодится. Работы хватит до конца жизни.

Правительство республики планирует субсидировать мараловодство, правительство России собирается поддерживать его из федерального бюджета. Сейчас Огнев-старший разрабатывает проект создания в республике сети клиник с привлечением корейских врачей.

— Мы бы хотели, чтобы продукты мараловодства включали в программы профилактики различных заболеваний на федеральном уровне. Я в детстве, как и любой житель Алтая, получал таблетки йода — потому что наша биогенная провинция йодом бедна. Так что, если мы будем давать старикам и детям в день по капсуле, скажем, маранола, от этого хуже никому не станет, а продолжительность жизни увеличится.

Комелем вверх

«Пантики», как называет их Андрей Бочкарев, относят на «варку»: обвязывают сверху веревочками и на пару минут опускают в специальную емкость вверх «комелем»

(то есть срезом). Держать надо до тех пор, пока «комель» не «заплачет» — пока на срезе не выступит капелька крови. Тогда «пантик» вынимают, он какое-то время остывает, а потом процедуру повторяют еще дважды. Мараловоды сидят вокруг чана с водой и, чтобы не уснуть, развлекают друг друга скабрезными анекдотами.

Получившуюся после варки жидкость называют «бульоном» — в него-то, как в живую воду, и ныряют охотники за здоровьем. Неподалеку от места резки рядок похожих на деревенские туалеты домиков — это и есть знаменитые пантовые ванны. Внутри действительно стоит обычная ванна, заполненная бурой вонючей жидкостью — бульоном из пантов. Люди, которые приезжают сюда подлечиться, живут на специально устроенной базе. Лечебный курс — 10 ванн, которые нужно принять за 10 дней. Но если кто спешит, можно и за пять — по две ванны в день.

— Сами-то ванны принимаете, Андрей Федорович? — спрашиваю я мараловода.

— Да нам не надо — и так надышишься над ванной, а потом еще в жарке. Пусть богатые купаются.

«Пантики» после «варки» уносят в «сушку» — высокий многоэтажный сарай, в котором гроздьями сушатся маральи рога. Панты там пахнут довольно сильно, и мастера периодически нюхают их, определяя готовность. Каждые несколько дней их снимают и заносят в «жарку» — натопленную как сауна комнату.

После «варки» мараловоды идут обедать. Украшение стола — водка с маральей кровью и медом (на бутылку водки стакан крови и стакан меда). Мужики произносят немудрящие тосты и сдвигают рюмки. Больше двух рюмок не пьют: после обеда еще работать, а от крови заметно повышается давление.

Остальную кровь Азат Абдурахманович уносит в обычных пластиковых бутылках из-под газировки в свою лабораторию. Здесь ее перекачивают в «барабан», а так как в течение пары минут она сворачивается — как тут говорят, «сшивается», — приходится пользоваться вакуумным насосом.

Потом кровь «варится» при температуре 40 градусов около 12 часов, превращаясь в порошок: внутри «барабана» катаются металлические шарики, с помощью которых сухая кровь перемалывается. Наконец, ее засыпают в чистые пластиковые бутыли и увозят в Бийск.

Панты из наукограда

Жители Бийска гордятся тем, что их город был основан в 1709 году по личному приказу Петра I, как Петербург и Петрозаводск. Сейчас готовятся отмечать его 300−летие. Еще один предмет гордости — пожалованный недавно городу статус наукограда: в советское время здесь было немало исследовательских институтов и высокотехнологичных производств, работавших исключительно на оборонку, но в начале 90−х все развалилось. Теперь о науке напоминают только небольшие светящиеся по ночам вывески «Бийск — наукоград», развешанные на каждом столбе. Под свой новый статус город уже получил из федерального бюджета какие-то деньги, истраченные, как говорят, на ремонт дорог. Впрочем, дороги здесь все равно плохие.

Зато в Бийске есть «старый город» — пара улиц с купеческими домами разной степени сохранности. В одном из них, в самом центре города, располагается офис и цех «Пантопроекта», где работают бывшие сотрудники «оборонки». Руководит ими Николай Фролов — бывший зампредседателя горисполкома, который еще в 1987 году вышел из КПСС, а в начале 90−х ушел из мэрии. После нескольких бизнес-проектов Фролов занялся пантами.

Самая ходовая продукция «Пантопроекта» — смеси для ванн. Вся производственная база — одна комната. Сюда привозят перемолотую «ломь» и порошок из маральей крови. Здесь панты и пантогематоген в нужных пропорциях смешивают с другими добавками и расфасовывают в капсулы из желатина. Все это вручную делают мужчины в зеленых халатах и марлевых повязках, чтоб не надышаться порошком. Готовые капсулы уносят в соседнюю комнату, где уже женщины, тоже вручную, раскладывают капсулы по баночкам и наклеивают этикетки.

Готовый продукт развозится по аптекам и санаториям, а треть его рассылается почтой. Говорят, что в покупателях недостатка нет.

На заработанные деньги Николай Фролов под расширение производства даже купил двухэтажный купеческий особнячок в центре города. Всего за 1,5 млн рублей, по меркам крупного города — копейки. Правда, дом в аварийном состоянии, теперь там идет капитальный ремонт.

Сейчас рынок пантов в России оценивается примерно в 80 млн рублей.

— Рано или поздно — ну, лет через 15, а может, через 30 — мы придем к тому, что он будет сопоставим с корейским. А это 3,5 млрд рублей, — утверждает Фролов.

— А что дают человеку панты?

— Новый уровень иммунитета. За счет чего это происходит, до конца не понятно. Препарат сам находит в организме максимальное отклонение и как бы лечит его. Конечно, если раньше в высоту не прыгал, на метр восемьдесят после него не прыгнешь. Но если когда-то прыгал на метр, а теперь и на 20 сантиметров не можешь, то есть надежда с помощью пантов восстановить свои силы.

Крепкое здоровье президента

Чтобы увидеть пантогематоген в действии, отправляюсь за 60 километров от Бийска — на алтайский курорт Белокуриха. Это небольшое местечко в предгорьях Алтая производит приятное впечатление: чистенькие улицы, подстриженные газоны, аккуратные санатории — и советские, и современные. Но чувствуется, что от Европы далековато: отдыхающие в основном сибиряки, особенно из Кузбасса и с Севера — там и денег, и вредных производств побольше. Северянам очень нравится: пантогематоген адаптирует человека к метеофакторам. А еще, говорят, женщины после лечения пантами сразу беременеют.

Ванны здесь цивилизованные — из пластика, с датчиками. Главврач санатория «Белокуриха» Николай Рехтин поясняет, что вообще-то санаторий специализируется на радоновых ваннах, но последние годы у отдыхающих все популярнее становятся пантовые.

— Население о них уже наслышано. Приезжают и сразу спрашивают: «А пантоварочные ванны есть? А как бы их попринимать?»

— А какие ванны полезней: те, что в горах — из свежих пантов, или санаторские?

— В горах их сложнее дозировать. Сколько в бульоне микроэлементов — на глаз не определишь. Чем больше варишь, тем больше навар, а сколько именно надо сварить — никто не знает. Кроме того, в горах ванны — это по сути мясной бульон. В нем много микроорганизмов, в том числе и патогенных. А потом, там в него лезут по очереди несколько человек — сливать бульон не хотят: ну как же, это ж золото! И куда только Госсаннадзор смотрит! Хотя, конечно, там природа! Мужики водки возьмут, выпьют, отдохнут — глядишь, у самих рога растут!

В Белокурихе для VIP-клиентов варят ванны из рогов, но не всем випам они нравятся.

— Приезжал сюда глава Олимпийского комитета Леонид Тягачев. Ну, сварили ему ванну, он один раз принял, а потом говорит: «Трупную ванну не буду принимать».

По словам главврача, пантовые ванны — что в диких, что в санаторных условиях — традиционно популярны у спортсменов, космонавтов и политической элиты. Особой популярностью Белокуриха пользуется почему-то у коммунистов — видимо, по традиции, еще с советских времен.

— Половая сфера нашу элиту всегда интересовала, — загадочно замечает Рехтин.

Например, Валентин Купцов, вице-спикер Госдумы, был в Белокурихе уже 12 раз. Вслед за ним потянулись другие депутаты от КПРФ — Николай Харитонов, красноярский коммунист Петр Романов. Тем более что курорт Белокуриха входит в специальный реестр санаториев, затраты на отдых в которых депутатам компенсируют из бюджета.

Вице-премьер Дмитрий Медведев принимал ванны в санатории «Родник Запсиба», принадлежащем властям Кемеровской области. Туда же часто приезжает Аман Тулеев.

Особо в Белокурихе гордятся визитом Владимира Путина. Три года назад он принимал «фито-бочки» — с травами. Попробовал и пантоварочную ванну. Правда, потом оказалось, что такие ванны не сертифицированы Минздравом.

По словам Александра Зуйкова, бывшего главврача санатория «Марьино», в котором останавливался президент, Путин подробно расспросил его об использовании продукции пантового оленеводства в лечебных целях. Интересовался, существует ли ветеринарный контроль. А что если животные больные?

Зуйков признает, что пока эта сфера действительно четко не регламентирована и больше напоминает народную медицину:

— Много шарлатанов вокруг этого подвизается. У нас в Белокурихе некоторые умельцы даже в квартирах пантоварки ставят и заманивают курортников. Один поставил бочку, рядом бидон и стал варить в нем панты. Что-то там не рассчитал, бидон взорвался, крышка отлетела — как срезало. Хорошо, курортника не убило.

— А как у президента здоровье?

— Крепкое. Я ему напоследок сказал: еще приезжайте.

— А он что?

— Это, говорит, вряд ли — Россия-то большая…

Фото: Алексей Майшев для «РР»