Достоевское место для немецкой поэзии

Никита Елисеев, обозреватель журнала «Эксперт Северо-Запад»

«Литературная Германия попала в мертвую зону читательского неинтереса», – с сожалением констатирует критик и переводчик Виктор Топоров

Есть в Питере, в самом центре, вполне достоевские места. Какой-нибудь обшарпанный дворик, настолько обшарпанный, что из недоразваленной кирпичной стены растут не то что травы – кусты… Совсем неподалеку высится нечто модерновое из стекла и бетона, а тут – запустение. В таком вот месте, в одном из дворов на Гороховой, расположил свое литературное кафе «Танцы» критик и писатель Вячеслав Курицын. Кафе стильное, по стенам – гигантские копии фрагментов из «Герники» Пикассо, сцена, бар.

На сцене читал 23 января свои переводы из немецкой поэзии критик и переводчик Виктор Топоров. Его хорошо знают как злого, остроумного, не всегда справедливого литературного критика, но он еще и своеобразный, очень сильный переводчик. Надо признать, что достоевское место вполне подходит для стихов Райнера-Марии Рильке, Пауля Целана и Готтфрида Бенна. Мы поговорили с Виктором Топоровым о переводах и о немецкой поэзии, которую, к сожалению, теперь не слишком хорошо знают в России.

Небесный оригинал и Мефистофель

– Почему вы переводите? Один поэт говорил, что начинает переводить, когда понимает, что точно такое же стихотворение, которое он прочитал на чужом языке, хотел написать на родном.

– Мне ближе рассуждение немецкого романтика Новалиса. Стихи, вообще говоря, не пишутся. Они в идеальном виде существуют на небесах. Так вот какой-то человек, скажем франкоговорящий, подключился и записал стихотворение по-французски. Когда же человек, пишущий по-русски, подключается к этому французскому тексту и пытается его перевести, у него получается ерунда, потому что подключаться нужно к тому самому небесному оригиналу. И переводить именно его.

Для себя я понял это давно и придерживался такого кредо на протяжении всей своей переводческой практики, если говорить о вещах главных, о вещах решающих. Потому что помимо стороны творческой есть профессиональная, или ремесленная. Чуковский назвал поэтический перевод и вообще перевод «высоким ремеслом». Ремесло в том, что тебе заказывают перевести стихотворение, поэму или роман и ты его хорошо, добросовестно, творчески, но вполне тривиально для самого себя переводишь. Однако есть случаи, когда ты подключаешься к небесному оригиналу, и ради этих случаев я и занимался переводом поэтическим.

– Мне вспомнилось письмо Варлама Шаламова своему другу поэту и философу Юлию Шрейдеру: «Если вы хотите заниматься стихами серьезно, повседневно, все равно – в качестве любителя, профессионала, полупрофессионала, „хоббиста“ или исследователя, вам нужно хорошо прочувствовать всячески, а не только продумать, что стихи – это дар Дьявола, а не Бога, что тот Другой, о котором пишет Блок в своих записках о „Двенадцати“, он-то и есть наш хозяин. Отнюдь не Христос, отнюдь». Вы согласны с этим высказыванием в связи с «небесным оригиналом»?

– Вопрос, мягко говоря, дискуссионный. Конечно, слово «небесный» здесь можно заменить на «кромешный» – строго говоря, ничего не изменится, напротив. Мне случалось в молодые годы дразнить поэтов, становящихся священниками, тем, что они не оставляли занятий поэзией. Любая из авраамических религий предполагает некое самозабвение, полное растворение своего «Я» во всеобщем. Тогда как поэзия, лирическая поэзия предполагает выпячивание собственного «Я». В этом смысле она внеположна религии и идет не от Бога, а от условного Мефистофеля, который «часть той силы, что без конца творит добро, всему желая зла».

Шестиугольник

– Перейдем от метафизики к конкретике. Кто ваши любимые немецкие поэты? Чем они могут быть дороги современному российскому читателю?

– Когда я ездил по Германии как гость правительства Федеративной Республики, меня в каждом городе уважительно спрашивали, кого из немецких поэтов я переводил. Я отвечал: «Всех, за исключением Шиллера». В Великобритании я не был, там мне пришлось бы говорить: «Всех английских поэтов, кроме Шекспира». В Америке такого поэта из числа крупных, которых бы я не переводил, просто нет. Но если говорить о немецких поэтах, которые для меня реально важны, это прежде всего Гёте, затем, с пропуском на целый век, Рильке, затем мой любимый поэт, в каком-то смысле мое поэтическое alter ego, Готтфрид Бенн. И наконец, родившийся в Черновицах румынский еврей, писавший по-немецки, парижский самоубийца Пауль Целан. Может быть, такой круг немецких поэтов я бы очертил.

– Тогда уж совсем конкретика. Целан выжил в концлагере во время войны, а покончил с собой в Париже в мирное время, будучи известным поэтом. Почему?

– Он был психически болен. Его довела преследованиями одна литературная дама. Нет, не эротическими – она упрекала его в плагиате у ее покойного мужа. Был целый комплекс причин, но в основном это нарастающее безумие. И не на последнем месте – желание поставить в жизни не просто точку, но красивую точку. Все-таки он бросился в Сену с моста Мирабо. Думаю, Целан держал в уме соответствующее стихотворение Аполлинера.

– Человек, поверхностно знающий русскую поэзию ХХ века, чертит такой квадрат по точкам: Маяковский, Мандельштам, Пастернак, Цветаева. Возможно, Ахматова – тогда получается пентаграмма. А можно нечто подобное вычертить в немецкой поэзии ХХ века?

– Вы не включили в чертеж Серебряный век, символизм – Блока или Брюсова, а Серебряный век был и в Германии. Только назывался он не символизмом, а неоромантизмом. Это прежде всего Стефан Георге, Гуго фон Гофмансталь и Райнер-Мария Рильке. Хотя и Рильке, и Гофмансталь поэты, условно говоря, австрийские. Но если говорить о таком четырехугольнике, то Рильке – да, безусловно. Это один из величайших поэтов всех времен и народов. Целан – самый актуальный поэт, по крайней мере так считается. Хотя я склоняюсь к мысли, что его значение несколько раздуто. Конечно, Готтфрид Бенн и двое экспрессионистов, Бертольд Брехт (ранний Брехт) и Георг Тракль. Брехт проделал эволюцию, аналогичную эволюции Маяковского. Сперва бурный экспрессионизм, соответствующий футуризму Маяковского, затем служение собственной идее, не совсем марксистской, но близкой к марксизму. Утилитарная, прагматическая поэзия. Тракль – поэт-визионер. Вообще, поэтов-визионеров было немного в истории мировой поэзии. Это тоже великий поэт, безусловно. Покончивший с собой во вполне юном возрасте. Будучи санитаром во время первой мировой войны, он сопровождал обоз с ранеными, которые умерли в пути. После чего вколол себе смертельную дозу. Впрочем, поскольку он был наркоманом, не исключено, что вколол нечаянно. Тракль – в первой пятерке немецких поэтов, а поскольку мы не говорили еще о женщинах, то надо вспомнить великую немецкую поэтессу, берлинскую еврейку, умершую в нищете в Палестине, Эльзу Ласкер-Шюлер. Получается такой шестиугольник.

Что важнее для поэзии?

– Язык один, а стран несколько. Надо ли это учитывать при восприятии немецкой поэзии? Скажем, Рильке, Тракль, Брехт, Бенн принадлежат к одной культуре или все же Рильке и Тракль – австрийцы, а Бенн и Брехт – немцы?

– Австрийцы очень не любят мои рассуждения, но я считаю, что австрийской литературы как таковой не существует. Есть единая немецкая литература, а австрийская – это что-то вроде русскоязычной литературы современной Украины. Человека называют украинским писателем, когда он известен только в Киеве или Харькове, а когда он становится известен в Москве, то сразу считается русским писателем. Точно так же дело обстоит и с австрийскими писателями и поэтами, с единственным исключением на период с 1921−го по 1936 год, когда отдельная австрийская литература начала складываться и тут же, после гитлеровского аншлюса, была погребена. Современная австрийская литература – совершенно то же, повторюсь, что и русскоязычная литература на Украине. Петер Хандке, Томас Бернхард – австрийцы по происхождению, но все их считают замечательными немецкими писателями.

– Было ли в Германии явление, подобное бардовской песне в России?

– Да, безусловно. В Германии была бардовская песня. Есть замечательный бард Вольф Бирман – Галич и Высоцкий в одном лице. Вот Бирмана я переводил, более того, в 1987 году делал его подборку в «Иностранной литературе». Там напечатали его издевательский «Романс о Штази», то есть о немецкой госбезопасности. Планировалась встреча с Бирманом, но наши пути разошлись. С другой стороны, я бардовскую песню не люблю ни в одной из ее модификаций, так что, может быть, и к лучшему.

Далекое-близкое

– Какой поэт Германии наиболее далек от России, наиболее экзотеричен, наиболее непереводим?

– Стефан Георге. У Георге в стихах есть некий волевой императив – он приказывает читателю, приказывает не повелительным наклонением, хотя и это бывает, но главным образом самим строем, звучанием своей поэтической речи. Это очень трудно передается русским языком. Это не имеет аналогов в русской поэзии. Может быть, нечто подобное пытался сделать в отдельных стихотворениях Бродский. Но такой ниши в русской поэзии нет. Поэтому Стефан Георге почти непереводим. Также весьма далек от России Гёте. Поэт пушкинского масштаба, но лишенный пушкинских терзаний, пушкинского двоемирия. Кроме того, как ни смешно, Гейне, которого в самой Германии уже давным-давно забыли и не любят, но это – великий поэт. И аналога у нас нет. Такого острого, циничного поэта начала XIX века, но в то же время не Лермонтова, не Минаева.

– Маршак писал: «Гейне непереводим». Мне это было удивительно, потому что Аполлон Григорьев блестяще переводил Гейне: «Они мне мой хлеб отравили, давали мне яду с вином».

– Он подключился к небесному оригиналу, а поскольку многие люди о многих людях могут сказать, что они и хлеб отравили, и сделали все прочие гадости, то он все это вспомнил – вот у него и получилось. Про меня многие говорят, что я им хлеб отравил и яду с вином давал. Другое дело, что Гейне как цельный поэт, в котором были и лирика, и романтическая ирония, и цинизм, и сарказм, ужасный, убийственный, от России далек. Подобного в России нет и не будет.

Биографии

– Какая немецкая поэтическая биография наиболее интересна? О ком из поэтов Германии можно было бы написать роман?

– О многих. Вот, например, был в Германии XVIII века поэт Гюнтер. Его приблизил к себе могущественный князь. А Гюнтер взял да написал на этого князя насмешливый пасквиль. Князь его отлучил от кормушки, выписал волчий билет по всей Германии. Тогда Гюнтер решил: напишу этому князю благодарственные, извинительные стихи, он меня опять примет, обласкает, осыплет милостями, и я после этого от отвращения умру. И все так и произошло. Написал, князь его принял, осыпал милостями, а поэт от отвращения умер в 27 лет. Чрезвычайно поучительная история.

– Поэт-то он хороший?

– Замечательный. Его Ломоносов переводил. С него русская силлаботоника началась.

– Из ХХ века у кого наиболее интересная биография?

– У всех значительных поэтов есть биография. Они потому и становятся значительными поэтами, что у них есть не только жизнь, но и судьба. Замечательный немецкий поэт Георг Гейм утонул, катаясь на коньках. У Готтфрида Бенна три войны последовательно выбили трех жен. Последняя погибла под американской бомбежкой. В связи с чем в Германии придумали целую теорию Орфея и Эвридики, именно на судьбе Бенна основанную. Дескать, у каждого поэта должен существовать такой медиум между царством живых и мертвых. Поэт приносит кого-то близкого в жертву и благодаря этому выходит на подлинное поэтическое бессмертие, на строки, равные бессмертию. Биография Брехта похожа на приключенческий роман. А чего стоит Ганс-Магнус Энценсбергер! Немецкий Евтушенко, который сперва был леваком из леваков. Заехал в Советский Союз, в Москву, отбил жену у одного московского переводчика, моего приятеля, уехал с ней на Кубу к Фиделю Кастро, там впал в религию и совершенно исчез с литературного горизонта. Ему сейчас лет 80, но он вне литературы.

– Был ли в Германии поэт, чья жизнь не богата внешними событиями, вроде американца Фроста?

– Каким образом это могло быть в Германии в ХХ веке, при двух войнах, революции, расколе страны, объединении? Здесь волей-неволей будет бурная биография, и не только у поэтов…

– Есть на русском языке интересные книги о немецких поэтах – Гёте, Бирмане, Брехте?

– На русском языке таких книг, к сожалению, нет, потому что до начала перестройки, до 1987−1988 годов такие книги были невозможны по ряду причин. Мне самому несколько раз предлагали написать книгу о Брехте, но я понимал, что писать придется подцензурно, а писать о Брехте подцензурно мне не хотелось. Большинство тех, кто мог бы написать хорошо, руководствовались теми же соображениями. Не хотели писать заведомо лживые книги, а честные написать было невозможно. Начиная с 1990 года литературная Германия попала в мертвую зону читательского неинтереса. У нас интерес к немецкой литературе, классической и современной, значительно меньше, чем к американской, английской, японской, французской, поэтому кого сейчас заинтересует книга о Гёте? Разве что издательство ЖЗЛ.

Германия и Россия

– Как Россия отразилась в немецкой поэзии ХХ века?

– Россия ХХ века в немецкой поэзии не отразилась, по-моему, никак. Были русские стихи Рильке, но они обращены к русской жизни XIX века. Было стихотворение Бенна «Петербург. Середина столетия», было стихотворение Брехта о Мазепе, но все это несколько не то.

– Стихотворение Брехта о Мазепе? И в качестве кого там представлен Мазепа? Враг русского царизма, «знамя вольности кровавой поднимавший на царя»? Или в качестве врага великого преобразователя, революционера на троне, Петра?

– Ни то ни другое. Это стихотворение раннего Брехта, Брехта-экспрессиониста, не так зацикленного на политике. В нем описывался такой эпизод из жизни будущего украинского гетмана: молодого Мазепу поймал польский магнат, муж его любовницы, привязал голым к лошади, высек до крови и пустил лошадь вскачь. В стихотворении описывается эта скачка и развернуто сопоставляется с продолжительным половым актом. Стихотворение хорошее, оно есть в книге моих переводов «Сумерки человечества».

– Много ли немцев переводили русских поэтов?

– Прежде всего – Целан. Он переводил Мандельштама, Блока, Есенина. Переводил очень хорошо.

– Вы могли бы назвать лучшее и характернейшее немецкое стихотворение ХХ века?

– Если не считать «Фугу смерти» Целана, что можно было бы принять за спекуляцию на тему Холокоста, поэтому я ее не назову, такого стихотворения просто нет.

– А кто самый значительный поэт ХХ века в Германии?

– Готтфрид Бенн. Рильке – гений на все времена, а Бенн – самый значительный поэт Германии ХХ века.