Предчувствие гражданской войны [ 1 ]

Никита Елисеев, обозреватель журнала «Эксперт Северо-Запад»

Все-таки полезно иногда ходить в Эрмитаж. Услышишь что-нибудь интересное, и не только от экскурсоводов

Нельзя сказать, что вокруг этой картины толпится народ. Приостанавливаются разве что иностранцы. Соотечественники, посещающие Эрмитаж, едва взглянув, спешат дальше. Оно и понятно: эрмитажные Рубенс и Снайдерс голов на десять выше «Головы Медузы Горгоны», которую два живописца изобразили в 1617 году. Она не то чтобы жуткая, эта голова, но какая-то уж очень отталкивающая, чрезвычайно мерзкая, взглянешь – и не то чтобы совсем уж окаменеешь, но поежишься.

Философский камень, змеи, саламандры и интеллигентные люди

Секретарь принцев Оранских, друг и покровитель Рембрандта Константин Хейгенс писал, что эта небольшая картина столь ужасна, что Рубенс завешивал ее, когда она висела у него дома. Потом холст достался лорду Бекингему, известному всему читающему миру благодаря Дюма и его «Трем мушкетерам». Потом оказался в Венском художественно-историческом музее, а теперь прибыл в Аполлонов зал Эрмитажа на выставку одной картины.

Кроме иностранцев, исправно щелкающих фотоаппаратами, у картины задерживались и питерские любители искусства. Все же Рубенс – «король живописцев»! Все же Снайдерс – великий мастер натюрмортов! Объединившись, они сделали, конечно, тот еще… натюрморт. Раздавались любопытные мнения и суждения по поводу изображенной белой отрубленной головы, лужи крови и выползающих из крови и головы змей, пауков, ящериц, каких-то мерзких мокриц.

«Видишь ли, – объясняла чрезвычайно интеллигентная женщина своему спутнику, – это картина о самоуничтожении зла. Посмотри: змеи, рождающиеся из капель крови, дерутся друг с другом, пожирают друг друга». «И смотреть не хочу, – отвечал ее спутник, – дрянь какая-то. Вот тут написано (он указал на аннотацию), что Рубенс картину завешивал, потому что уж очень страшная. Да вовсе не страшная, а какая-то противная, что ли. Омерзительная. Холодная…»

«Нет, – возражала женщина, – он совсем не поэтому ее завешивал. А потому, что эта картина – алхимическая или антиалхимическая, неважно, но сделанная в этом пространстве тайнознания. Это никакая не Медуза Горгона. Это – философский камень. У Медузы Горгоны вместо волос были змеи, так? А у этой головы есть волосы. Змеи выползают из капель ее крови. Рубенс и Снайдерс даже изобразили вот тут, как из капли крови рождается змея. Между тем в мифе ясно сказано: из капель крови Медузы Горгоны родился Пегас, крылатый конь.

Погляди, сколько тут алхимических знаков и символов. Вот саламандра. Она, по средневековым и возрожденческим представлениям, не горит в огне. Вот амфисбена, двухголовая змея, которая может двигаться в разных направлениях. Если ее разрезать, то у нее вырастут новые головы. Вот скорпион. Его считали бессмертным. Когда ему надоедало жить, он убивал сам себя жалом, спрятанным в хвосте. Вот два паука, вытягивающие паутину из самих себя. Все это символы вечности, дурной, колдовской, неправедной вечности. Поэтому Рубенс и завешивал эту картину. Это – ведьмовская, колдовская штучка.

Художники в те времена сами готовили себе материалы для картин. Они были опытными практическими химиками, химиками-экспериментаторами, а значит, и алхимиками. Известно, что с Питером Паулем Рубенсом на склоне его лет пытался познакомиться английский алхимик. Рубенс ему ответил, мол, вам надо было прийти ко мне 20 лет назад, я уже в то время обрел Lapidem Philosophicum в кисти и красках. Это трактуют в том смысле, что любимое дело, любимая профессия, которой овладел и которая приносит счастье и достаток, и есть философский камень. Но ведь можно трактовать и так – когда-то Рубенс сам увлекался алхимией и у него получилось нечто до такой степени жуткое, что лучше и не глядеть в ту сторону».

«Ерунда какая-то, – стоял на своем мужчина, – никакой тут нет ни алхимии, ни аллегории, ни символики. Просто ребята, Снайдерс и Рубенс, решили собрать в одном флаконе все самое мерзкое, от чего человека передергивает, змей, пауков, мокриц, скорпионов, пузырящуюся кровь, отрубленную голову, и посмотреть, что получится. Действительно, передергивает, смотреть не хочется, хочется занавесить. Это ж барокко, время, когда открыли эстетику безобразного, отвратительного».

«Нет, нет, – настаивала почитательница алхимии, – если это Медуза Горгона, то я понимаю, откуда здесь паук. Паук – это Арахна, девушка, которая хвасталась, что ткет лучше богини Геры, и была превращена за это в вечно ткущее отвратительное существо. Понятно, что она пришла посмотреть на подругу по несчастью – девушку, хвалившуюся тем, что у нее волосы и глаза красивее, чем у богини, и удостоенную за это змеями вместо волос, убивающим взглядом и лютой смертью от кривого ножа Персея. Но при чем тут скорпион? Саламандра? Вот эта желтая змейка с лисьей мордочкой? Нет, перед зрителем – жуткое рождение философского камня, а не страшная гибель Медузы Горгоны».

На этом пара удалилась в зал средневекового фламандского искусства. Все-таки полезно иногда ходить в Эрмитаж. Услышишь что-нибудь интересное, и не только от экскурсоводов. Вспомнилась дивная шутка Маяковского, которому прислали записку из зала: «Маяковский, я считаю этот вечер потерянным». Маяковский прочел записку вслух, потом сказал: «Товарища, приславшего эту записку, я прошу после концерта пройти ко мне за кулисы. Там мы с ним побеседуем и я узнаю, как он вообще проводит свои вечера. И тогда или я буду проводить свои вечера так, как он, или мы вместе порадуемся тому обстоятельству, что хоть один вечер он провел в обществе интеллигентных людей».  

Художнический эксперимент

Мужчина в этом споре был убедительнее. По всей видимости, «Голова Медузы Горгоны» и впрямь своеобразный художнический эксперимент. Снайдерс и Рубенс – певцы плоти, телесного и любого другого изобилия. После «Горгоны» надо пройти в зал фламандского искусства, увидеть их эрмитажные полотна, чтобы почувствовать разницу. Снайдерс великолепно изображал битую дичь, выловленную рыбу, груды овощей и фруктов на прилавках. Рубенс любил и умел изображать голое тело, динамику, движение, бой, пир, попойку, жизнь во всех ее проявлениях.

Рубенс говорил: «Никто не может лучше рисовать мертвых животных, чем Снайдерс, но живых лучше всего рисую я». Вот они и попробовали разделиться так, чтобы Рубенсу досталось рисовать мертвую окостеневшую голову, а Снайдерсу – дерущихся рептилий. Они уже рисовали вдвоем одну картину. «Прикованного Прометея». Рубенс нарисовал скованного, поверженного наземь Прометея, а Снайдерс – огромного орла, когтями вцепившегося в глаз гиганта, а клювом деловито выклевывающего ему печень. Это – жуткая картина, но она не производит такого впечатления, как небольшое полотно, выставленное сейчас в Аполлоновом зале Эрмитажа.

Конечно, это – самая слабая работа и Рубенса, и Снайдерса. Не типичная их работа, но зато характерная, характеристичная. Два художника изобразили то, что их отталкивало, что было противно их природе. Они изобразили то, чего и в самом деле страшились. В какой-то момент Рубенс и Снайдерс, мастер и подмастерье, решили сделать то, к чему вовсе не лежала их душа. Такие эксперименты были в духе Рубенса.

Он был не просто художник, он был художник-артист, представленец, если угодно, эксгибиционист. В отличие от своего младшего современника и почти соотечественника, голландца и протестанта Рембрандта, католик и бельгиец Рубенс любил все делать напоказ. В его мастерской была галерея для посетителей. Посетители могли наблюдать, как он и его ученики рисуют. Но он не просто рисовал. Он отдавал распоряжения, диктовал письма, наставлял и поправлял учеников, ел бутерброды с сыром и фрукты. Если же он справлялся со всеми побочными занятиями и наступала относительная тишина, то секретарь принимался читать ему его любимых классических писателей – философа Сенеку и историков Плутарха и Тацита.

Есть художники (вроде уже упоминаемого Рембрандта), которым для работы потребен покой, одиночество, тишина. Рубенсу были необходимы шум, волнение, едва ли не суета. Он был щеголем, опытным царедворцем, дипломатом, разведчиком. Его знаменитого ученика Антониса ван Дейка называли il pittore cavalleresco («кавалерствующий живописец»), это звание сгодилось бы и самому Рубенсу. Такого рода художникам нет-нет да и захочется сделать что-то вовсе неожиданное, такое, чего от них никак не ожидают. Тоже своего рода «кавалерствование».

Все наоборот

В «Голове Горгоны» Рубенс поменял все свои особенности и характерные свойства. Он любил рисовать огромные полотна – от потолка дворцовой залы, и чтобы в дворцовой зале штук двадцать таких картин, как в Лувре, где выставлен его цикл, посвященный жизни Марии Медичи, матери Людовика XIII. А «Голова Горгоны» – небольшая, камерная, как раз для простеночка: вот между шкафом и дверью есть место, мы туда ее и притулим.

Рубенс любил и умел пользоваться широким, смелым мазком. Спустя 200 лет после смерти Рубенса этот мазок так восхитил и заинтересовал Делакруа, что французский романтик попросил у служителя Лувра лестницу, забрался по этой лестнице поближе к картине, чтобы получше рассмотреть, как фламандец это делает. В «Горгоне» тона холодные и мазок зализанный, аккуратный. Рубенс славился и славится умением изображать живую, теплую человеческую плоть – в «Горгоне» он нарисовал омертвелую, окостенелую туго натянутую кожу и даже визуально пояснил тем, кто захочет вглядываться, почему живая плоть прекрасна, а мертвая отвратительна.

Он изобразил голову в луже пенящейся крови. Когда кровь под кожей, словно бы говорит он, она делает плоть прекрасной и живой, но вот кровь вылилась вся – и плоть омертвела, окостенела.

Рубенс любил и умел рисовать аппетитные полотна. Стоит сходить и посмотреть на эрмитажного толстяка Вакха, чтобы еще раз в этом убедиться. В «Горгоне» он собрал все, что только может быть неаппетитного, и выложил перед зрителем. Зачем ему это понадобилось? Может, из лихого «кавалерствования»? Дескать, могу так, а могу и так. Могу нарисовать толстяка, налитого жизнью по самые края, могу – пышнотелую красотку, а могу – отвратительную голову в луже крови. Пожалуйста, нет проблем!

Накануне войны

Но есть что-то в этой небольшой странной картине, что не позволяет отнести ее к демонстрации художнической лихости, какой-то настоящий, заставляющий зябнуть ужас. Такие картины гениальные художники рисуют накануне серьезных и страшных событий. Так, Дали нарисовал свое «Предчувствие гражданской войны» за год до мятежа генерала Франко. Но это «Предчувствие…» теплее, веселее того, что нарисовал Рубенс, нарисовал за год до начала Тридцатилетней войны, первой всеевропейской, можно даже сказать, первой гражданской, идеологической войны в Европе.

Он родился в Германии в 1577 году, в самый разгар нидерландской революции. Его отец и мать бежали из Антверпена от герцога Альбы, испанского католика, залившего кровью Нидерланды, восставшие против Испанской империи. В Германии отца Рубенса арестовал вождь нидерландской революции Вильгельм Оранский, правда не за политику, а за то, что тот наставил ему рога, но тоже неприятно. Рубенсы вернулись в родной Антверпен только в 1588 году. С той поры Питер Пауль Рубенс невзлюбил войны, в особенности гражданские.

Гражданин Испанских Нидерландов, католик, он был искренним и яростным сторонником наднациональной империи Габсбургов. Ему ни к чему были голландские протестанты и республиканцы. В случае их победы кто ему будет заказывать гигантские полотна, чтобы от пола до потолка дворцовой залы? Кто будет заказывать ему огромные алтарные образы в великолепных, роскошных церквях? Но помимо этого корыстного, социального инстинкта было еще предчувствие большой беды, накренившегося, готового рухнуть европейского мира. Что и случилось спустя год после того, как Снайдерс и Рубенс нарисовали свою «Горгону».

В 1618 году началась война и длилась до 1648 года. Рубенс конца ее не увидел, поскольку умер в 1640−м. Зато начало ее застал. Не просто застал. Она оказалась связана для него со смертью дочери, 12−летней Клары-Серены, в 1621 году и смертью первой жены, Изабеллы Брант, в 1626−м. В самом начале войны он выполнял дипломатические и агентурные поручения правителей Испанских Нидерландов, эрцгерцогов Фердинанда и Изабеллы. Выполнял не из карьерных только соображений, но в полном согласии со своим желанием мира.

Все переговоры, которые он вел, все усилия, которые он предпринимал, ни к чему не привели. Питеру Паулю было от чего вздрагивать накануне 1618 года. Впрочем, он не пропал. Отошел от политических дел. Женился на 16−летней племяннице своей первой жены. Жил долго и счастливо. Нарисовал еще много прекрасных картин, среди которых – знаменитая «Шубка». Его молодая голая жена кутается в меха и смотрит не на зрителя, но на него, художника, мужа, повелителя: дескать, велишь – буду позировать и так, но мне все же как-то неловко… Вот этот бы холст привезли на выставку одной картины!   

Питер Пауль Рубенс. Франц Снайдерс. «Голова Горгоны» Выставка одной картины. Эрмитаж. Аполлонов зал