Нам много не надо [ 38 ]
Рисунок: Петр Каневский
Экономический кризис исторически имеет несколько пороговых измерений. Острый структурный кризис, когда происходит изменение структуры экономики и рост ее эффективности, как правило, ограничивается 10–12% спада ВВП. Такие явления раньше были нормой рыночной экономики и стали демпфироваться сверхмягкой монетарной политикой лишь с 60−х годов прошлого века. Но это от них капитализм не избавило — в 70−е капиталистический мир пережил целую серию структурных кризисов. Более глубокие кризисы — более редкие. Великая депрессия измерялась 30−процентным падением ВВП и продолжалась дольше десяти лет. Спад, связанный с развалом СССР, стоил нашей стране 50% ВВП. Гражданская война в России — 80%. Вот, собственно, и все возможные варианты. Тот кризис, с которым мы столкнулись сейчас, имеет не более двух вариаций: 10 или 30%.
Скорость его развертывания в России и масштаб проблем, с которыми столкнулись локомотивные отрасли нашей экономики — экспортные сырьевые и строительство, — наводят на мысли о худшем из этих двух сценариев. Однако тот анализ, который мы провели на основе описания текущей ситуации в различных регионах, позволяет надеяться, что объективно мы можем ограничиться нормальным структурным спадом в 10, максимум 15% годовых, который будет продолжаться недолго
У власти есть три инструмента достаточно прямого влияния на экономическую динамику: монетарная политика, налоговая политика и тарифная политика. Сегодня все три политики необычно жестки. Не для нас, России, необычно, а для ситуации кризиса.
На прошлой неделе ЦБ объявил о повышении ставки рефинансирования, а вслед за ней и депозитных ставок с 1 декабря. Одновременно было объявлено об очередном расширении валютного коридора. Понятно, в какую игру играет ЦБ: он борется с оттоком капитала и за мягкую девальвацию рубля, что позволит ему сохранить резервы.
Несмотря на то что другая сторона такой политики — удорожание денег в стране, нельзя однозначно отрицательно относиться к повышению ставки. Большой проблемой нашей экономики всегда была недопустимо низкая норма сбережения. Повышение ставок по депозитам должно привести к изменению этой ситуации. Более того, мягкая денежная политика — а на протяжении десяти лет что в Америке в 30−е, что в Японии в 80−е деньги ничего не стоили — не дала никакого результата с точки зрения вывода стран из депрессии. Поэтому выигрыш в виде желания к сбережению мог бы оправдать ужесточение денежной политики в условиях кризиса.
Но что пугает. Нельзя ограничивать все сразу — и чтобы денег не было, и чтобы тарифы были высокими, и чтобы налоги не уменьшались. Так не то что выздороветь — жить тяжело. Это как не очень здоровый человек вдруг резко устремляется к здоровому образу жизни. Он перестает есть, много тренируется, принимает биодобавки, чтобы почистить организм. Как правило, потом оказывается в больнице — или в могиле.
Применительно к нашему случаю это означает, что, если хочется увеличить норму сбережения, не стоит, наверное, одновременно наращивать тарифы естественных монополий. Это ведет к росту издержек и не может немедленно привести к росту энергоэффективности, потому что одновременно больше сберегать денег и вести ресурсосберегательные инвестиции невозможно.
Впрочем, нет, возможно, если власть решится на субсидирование кредитов на ресурсосберегательные технологии (например). Но это предполагает дефицит бюджета, а в России дефицитных бюджетов боятся как огня.
Но даже если пойти на повышение тарифов — никак не на 20, а пусть на 5–10%, — чтобы задать тренд,
Россия менее избалована благополучием, чем Запад. И пока там вынуждены закармливать кризис дешевыми деньгами, нашим властям достаточно будет дать бизнесу возможность хотя бы дышать.
