Внутри собаки жуть и мрак
Василий Корецкий, автор «Эксперт», «Русский репортер»
Итоги XVIII фестиваля «Кинотавр» продемонстрировали единодушное стремление мастеров культуры к доброму, прекрасному и понятному
Фото: SXC
Четырехкратную победу «Простых вещей [1]» Алексея Попогребского (призы за лучший фильм, за режиссуру, за лучшую мужскую роль плюс диплом за вклад в кино Леониду Броневому) российская критика встретила с усталой усмешкой. В ночь перед оглашением итогов, сидя в прокуренном конференц-зале гостиницы «Жемчужная», члены Гильдии киноведов и кинокритиков отчаянно спорили, присуждая свой приз — «Белого слона». Среди многих аргументов, которыми «молодое крыло» и кружок авторов журнала «Сеанс» пытались склонить коллег в пользу балабановского «Груза 200 [2]» звучал и такой: «Давайте постараемся, чтобы не было, как в прошлом году, когда все главные призы страны достались “Острову [3]” Лунгина». История, однако, повторилась — уже в масштабе не страны, а отдельного фестиваля.
Дело, конечно, не в том, что «Простые вещи» — это какой-то лубок или «народное» (в ругательном смысле) кино, а решение жюри — позорное соглашательство со вкусами толпы или внутренним цензором. Нет-нет! Фильм Попогребского действительно прекрасен, отлично сыгран, мастерски поставлен и светел без сусальности. Просто настойчивое игнорирование всех по-настоящему убийственных картин и тактика снисходительного похлопывания «нигилистов» по плечу кажется страусиной в ситуации, когда нигилизм и социальная — а то и экзистенциальная — озабоченность оказываются не закидонами отдельных режиссеров, но общим трендом. Впрочем, тенденциозность жюри можно понять: побег на солнечную строну от тотальной жестокости и депрессивности фильмов конкурса кажется вполне естественным. А ужаснуться на «Кинотавре» было чему.
Главным пугалом оказался, конечно, «Груз 200», от которого отшатнулись не только владельцы провинциальных кинотеатров (их можно понять: вряд ли житель Череповца или Норильска захочет смотреть в кино на то, что видит каждый день по пути в цех), но и европейские фестивали (тут все куда загадочней — европейцам кино Балабанова представляется чересчур «фашистским», чтобы это ни значило). На конкурсном показе «Груза» кого-то даже тошнило, а финальные титры зал встретил траурным молчанием. Не менее удручающей оказалась и мощная (хотя и несколько неровная и театрализованная) костюмная драма Марины Разбежкиной «Яр», экранизация раннего рассказа Сергея Есенина, рисующая серые ужасы деревенского быта, полного несчастий, несправедливости, вшей, водки и безысходности. Кошмаров зрителям добавил и «Отрыв» Александра Миндадзе. Преступно недооцененный режиссерский дебют известного сценариста оказался совершенно линчевским клубком загадок и вполне понятных эмоций: все герои «Отрыва», с которыми, по словам Миндадзе, «происходит какая-то опасная игра реальностей», бурно переживают авиакатастрофу, в которой погибли то ли их родственники, то ли они сами. Стоит ли говорить о том, что в день отлета гостей фестиваля «Отрыв» был самым обсуждаемым фильмом в зале ожидания аэропорта Адлера.
Финальной каплей зла в конкурсе стал «День рождения инфанты» Валерии Гай-Германики, ученицы Разбежкиной. Когда-то Германика сняла удивительно свежую и витальную документалку «Девочки» и с тех пор считалась перспективным молодым режиссером. После «Дня рождения» о ее перспективах говорить уже как-то неловко: ожидаемое кино оказалось всего лишь 50−минутной экранизацией одного абзаца из сценария фильма «Брат»: «Голая Света в черном ошейнике висела, привязанная за руки к крюку от люстры. Позади стоял длинный худой заморыш в кожаных плавках с плеткой и несильно хлестал Свету по ягодицам, издавая идиотские утробные звуки. Она извивалась на цепи и стонала». Прояснить художественные задачи этого бессмысленного и беспощадного садомазо-этюда не могла и сама режиссер — оправдываться за нее пришлось Марине Разбежкиной, говорившей что-то о русской культуре, «так долго питавшейся одним духом и совершенно лишенной тела». Но ни культуры, ни какого-нибудь стоящего тела в «Дне рождения», увы, не было заметно.
Понятно, что полностью проигнорировать такой суровый и смурной настрой было невозможно. Поэтому жюри отделалось от «чернухи» утешительными призами фильму Алексея Мизгирева «Кремень [4]». Персонаж «Кремня» — человек действия, эдакий Плюмбум или Брат, но без нравственных устоев: провинциальный паренек, устроившийся в органы, чтобы сводить личные счеты и обустраивать свою жизнь в Москве. Фигура узнаваемая — с этими ребятами в мышиной форме и со свинцовой пустотой в глазах сегодня так или иначе сталкивался каждый. Персонаж вышел актуальным до жути, но стать главным фильмом фестиваля «Кремню» помешали неловкая режиссура дебютанта Мизгирева и несколько вторичный сценарий. Хотя «Кремень» получил призы как раз за лучший сценарий и дебют (впрочем, других дебютантов, кроме мэтра Миндадзе и совсем уж беспомощной Гай-Германики, на фестивале и не было).
Не смогли противостоять потоку серьезности журналисты — их окончательно сломил специальный, внеконкурсный показ «Александры [5]» Сокурова. Обработанная мощным зарядом духовности публика выходила из Зимнего театра на улицу аккурат во время концерта «Аукцыона», устроенного на его ступеньках, под камлания Леонида Федорова «внутри собаки жуть и мрак», — и больше не могла и не желала выносить мрака, жути и вообще всякой серьезности. Так что на следующий день критики отпускали едкие замечания по поводу «Изгнания» Андрея Звягинцева не у своих ноутбуков, а прямо в зале, во время торжественного показа каннского призера. Иронические реплики на весь зал вызывала в первую очередь потрясающая выморочность сюжета этого во всех прочих отношениях превосходного кино.
Кстати, о журналистах. В отличие от довольно формального и пафосного ММКФ курортный «Кинотавр» известен своей интенсивной и интересной закулисной жизнью, протекающей не только на пляжах и в ресторанчиках, но и на пресс-мероприятиях. Временами дискуссии здесь принимали характер конфликта в трамвае, порой — комедии абсурда, а иногда — настоящего триллера. Так, пресс-конференция Валерия Тодоровского, снявшего свой конкурсный фильм «Тиски [6]» при финансовом (37 млн рублей) и теоретическом (Тодоровского консультировали два генерала ) участии Госнаркоконтроля, началась с едкого вопроса журналиста Hollywood Reporter, поинтересовавшегося у Валерия Петровича: что мешало написать сценарий так, чтобы фразы из пресс-релиза Госнаркоконтроля не выглядели откровенно вклеенными в реплики героев? День был испорчен: разъяренный режиссер обвинил американца в плохом знании русского языка, разволновался и уже даже почти не возражал, когда неграмотные русские журналисты поголовно называли Госнаркоконтроль «агентством по продаже наркотиков». Обсуждение фильма Миндадзе прошло в атмосфере комического мракобесия: претензии критиков старше сорока почему-то сводились исключительно к отсутствию в фильме линейного нарратива (как будто на свете не было ни Годара, ни Рене с Роб-Грийе). Остальные, разумеется, были в восторге. В общем, назревал явный конфликт поколений, который не замедлил проявиться при вручении «Белого слона».
После невероятно страстного обсуждения конкурсантов критики проголосовали, и большинство оказалось у «Груза 200» («Простые вещи» немного отстали). Каково же было удивление всех, когда на церемонии вручения наград президент гильдии Виктор Матизен объявил, что «Слона» было решено поделить между «Грузом» и «Вещами»! Молодежь взвилась и стала обсуждать планы коллективного выхода из гильдии. Матизен спрятался в гостиничном номере. Жить стало интересно. И собственно, вот эта заинтересованность в отстаивании своих вкусов и мнений, это массовое неравнодушие, больше подходящее бурным 90−м, чем сегодняшним временам апатии, оказались самым удивительным и вдохновляющим результатом «Кинотавра».
Сочи—Москва
