О субъекте перемен [ 96 ]

Александр Привалов, научный редактор журнала «Эксперт»

Александр Привалов

Трудно найти более консенсусное общее место, чем назревшая (перезревшая, если угодно) необходимость перемен. Когда под песню о том, что «перемен требуют наши сердца», приказало долго жить предыдущее наше государство, потребность в переменах разве что увеличилась — мало кого складывавшаяся ситуация вполне удовлетворяла. Но если с необходимостью перемен последние по меньшей мере двадцать лет всё совершенно ясно, то с субъектом чаемых благотворных новаций ясности не было никогда. У отдельных лиц или групп лиц на этот счёт бывали разные воззрения, но руководство страны своих взглядов то ли не имело, то ли не публиковало. В первые постсоветские годы высокое начальство величало реформаторским само себя, но и тогда не очень внятно рассказывало, на кого в своей реформирующей деятельности хочет (или может, или решило) опираться, а верить в реформы без опоры Архимед не велит. В более же близкие к нам времена вопрос о субъекте модернизации вообще стал считаться как бы несуществующим.

Сейчас уже никто не вспоминает, как без малого десять лет назад, в самом начале путинского правления, вышла первая среднесрочная программа развития новой России — если угодно, программа модернизации. Разрабатывалась она в страшной спешке как план действий для избирающегося президента Путина, но потом была существенно понижена в ранге и стала известна публике в качестве «программы Грефа» — будущего бывшего министра экономического развития. Программа была никак не идеальная (её разработчики не смогли, да и просто не успели свести предложения по отдельным направлениям в сколько-нибудь связное целое), но весьма благонамеренная: за всё хорошее. Довольно многое из значившегося в той программе с тех пор воплотилось, но в целом она, конечно, так и не была выполнена: ни система управления, ни национальная экономика не приведены к состоянию, обеспечивающему эффективную работу и устойчивое развитие страны. Удостоиться более счастливой судьбы программе не дал, мне кажется, её главный недостаток: она была бессубъектна. Ни на одной из сотен её страниц не было сказано, кто это «всё хорошее» будет делать. Вот оно и не сделалось — в сколько-нибудь полной мере.

И вот с того первого опыта бессубъектность стратегических бумаг и речей стала нерушимой традицией. Просмотрите все подобного рода тексты последних лет: хоть «Стратегию-2020», хоть «Четыре И» — ни в одном из них вы наверняка не найдёте прямого и, мне кажется, не усмотрите косвенного указания на конкретных протагонистов предлагаемых перемен. Нарочно это делается или случайно так выходит, но эта традиция гармоничнейшим образом вписывается в течение нынешней российской жизни. Ведь если задача совершенствования какой-то сферы экономической или социальной жизни поставлена, а исполнитель эксплицитно не указан, это по умолчанию воспринимается как задача для чиновников ведомства, коему данная сфера поднадзорна. А кто у нас шевелится (может шевелиться), кроме чиновников? Да, почитай, никто. То есть шевелятся-то многие — иначе дела наши были бы гораздо хуже, — но их шевелений никто особо не замечает и в субъекты модернизации их никто не зовёт.

Эта гармоничная бессубъектность (то есть несменяемость чиновника в роли протагониста любых модернизирующих деяний) могла бы длиться вечно, если бы давала сколько-нибудь приемлемые результаты. Но результаты получаются плохие. Это все знают, многие говорят, а на прошлой неделе и президент Медведев подтвердил в своей статье (подробно о статье см. стр. 70). В ней, конечно же, не говорится, что причиной неудовлетворительности результатов стала ставка на бюрократию, но зато там, кажется, забрезжило изменение ситуации. Со времён, повторюсь, программы Грефа стратегические тексты пишутся фразами типа «целесообразно», «необходимо», или «следует сделать», или «должно быть сделано» то-то и то-то. Иногда в них встречалось «мы» (как, например, в речи Путина «О стратегии развития России до 2020 года»), но употреблялось оно, очевидно, как синоним слова «страна», что в таком контексте опять-таки автоматически означало «бюрократия». И вот в медведевской статье мелькает какое-то другое «мы». Кого оно подразумевает, непонятно, но уже не всю страну и не бюрократию — сказано, что этому «мы» будут противостоять наряду с фальшивыми предпринимателями и «влиятельные группы чиновников». Вот из этого, пока расплывчатого, «мы» и может при благоприятных условиях получиться субъект модернизации, которого до сих пор так не хватает.

Ведь сходство между нынешним моментом и первыми годами путинского правления обманчиво. И тогда, и сейчас в публикуемых планах недавно пришедших к власти президентов не указывался субъект их реализации. Вот только в случае Путина такой субъект был — за спиной второго президента России стояла прочная структура чекистов и иных силовиков, так явно обделённых властью в предшествовавшие восемь лет. В случае же Медведева субъекта реализации пока действительно нет — и ему необходимо такой субъект создавать. И создаётся он, конечно же, не с помощью более или менее удачных формулировок — создаётся он делом. Очень коротко говоря, президент должен так или иначе давать ход своим единомышленникам, снабжать их властным ресурсом; полномочий у президента для такой работы — полная Конституция. Возможно, нынешняя статья и задумана как один из первых шагов в этом процессе; возможно, приглашение единомышленников к сотрудничеству, завершающее статью, есть ход к увеличению собственного, медведевского кадрового резерва — и президент намерен активнее вводить своих людей в ключевые сферы управления.

На мой вкус, хотя в таком начале и есть некоторый смысл, оно слишком уж неспешное. Мне возразят, что президент давно начал расчищать площадку для свежих людей: именно для этого он объявил и борьбу с коррупцией, и реформу суда. Я отвечу, что, на мой взгляд, результатов по обоим направлениям, почитай, нет. Мне скажут, что проблемы это трудные и торопливость в них не только невозможна, но и нежелательна: очень уж велик риск. Согласиться не могу, но и спорить не стану: допустимый сегодня градус неспешности — вопрос скорее веры, чем знания.