Мир хижин во дворце [ 78 ]
Елена Чудинова, автор «Эксперт»
Даже The Economist, журнал, не чрезмерно интересующийся явлениями французской культурной жизни, и тот не сумел сдержаться, осветив завершающийся в Париже двухнедельный фестиваль хип-хопа. В своем, понятное дело, ключе: мол, это событие заставит снобов поморщиться, глядя через свои театральные бинокли. Что же, с определенной точки зрения хип-хоп, вышедший этим летом на сцену Гран-Пале, — факт отрадно демократический и позитивный. Поостерегшись назвать событие культурным, и мы, однако, не можем не отдать должное его знаковости.
Когда нечто изначально «альтернативное» интегрируется в мейнстрим — это всегда знак. Детище проблемных окраин, изначально противопоставленное англосаксонской белой культуре, а позже — белой культуре вообще, хип-хоп не менее странен на сцене Гран-Пале, чем был бы русский слет КСП 1980−х годов — на сцене кремлевского Дворца съездов. (Да чтобы при этом и выступали каэспешники в том же виде, как ходили в лес, — в брезентовых штормовках и резиновых сапогах. И чтобы костры на паркете разводили.) Хип-хоп, похоже, ничему больше не противостоит — он диктует свои условия. Едва ли можно назвать случайностью то, что один из сыновей президента Саркози оказался продюсером фестиваля. С хип-хопом заигрывают, как с политической силой, его боятся игнорировать и пытаются приручить. Каждый юный ракалья в кепке и обвислых штанах, распевающий со сцены о радостях наркотического кайфа и насилия, дробится на тысячи единиц активного электората. Электората, который может в любую минуту перестать быть электоратом и превратится в открыто силовой инструмент давления — что периодически и происходит.
Быть может, все обстоит и не столь однозначно. Министерство культуры Франции хип-хоп не финансирует, министерства «антикультуры» во Франции еще нет, а приобщением к радостям трущобного менталитета парижане обязаны прежде всего своему мэру — Бертрану Деланоэ. А Деланоэ поддерживает не только назаборную живопись (граффити наряду с рэпом является неотъемлемой частью хип-хопа), но и вообще все назаборное и подзаборное, что только есть в жизни мегаполиса. Открытый гомосексуалист, он не только разрешает гей-парады, но и участвует в них — горделиво шагает под радужным флагом в первых рядах. Стараниями Деланоэ парижане и гости столицы могут теперь валяться в купальных нарядах прямо под Нотр-Дам, овеваемые клубами бензинового перегара. Впрочем, пляжи в центре города, пожалуй, можно счесть самой невинной из его затей. Но, хотя отверзшимися перед хип-хопом вратами Гран-Пале город и обязан своему мэру (хотя, конечно, и сын президента тут не вовсе ни при чем), фестиваль смело можно отнести не к гримасам культурной жизни Парижа, а к проблемам общефранцузского ряда.
Идут высоколобые попытки сравнивать хип-хоп с творчеством, например, Эдит Пиаф. Голос социальных низов-де — тоже голос Франции, улица и тогда заявляла свои права быть представленной в культуре, и теперь заявляет. Ничего принципиально нового не происходит. Увы, это не так. Умолчим даже о том, что улица времен Эдит Пиаф была французской улицей. Но, хотя Эдит Пиаф и пела языком улицы, язык ее улицы не был языком тюрьмы. Между тем, например, лидер популярной группы NTM (аббревиатура нецензурна) уже отмотал два срока. Первый раз — за зверское избиение собственной любовницы. Второй же срок сообразовался после того, как творческая личность, взявши в руки топор, пошла рубить на улицах автомобили. Это не факт биографии звезды — это пропагандируемый стиль жизни. Хип-хоп переполнен призывами к насилию. Но можем выровнять неуклюжую параллель — и сравнить хип-хоп вообще не с Пиаф, а с каким-нибудь Франсуа Вийоном. Получится очень даже красиво и на первый взгляд правдоподобно. Конечно, во Франции, как и в любой другой стране, всегда существовала субкультура висельников. Дело только в том, что количество носителей висельной субкультуры и являлось ее аудиторией. Криминал традиционного европейского общества никогда не стремился во дворцы. Маргинальная среда тяготела к обособлению. Но когда сын добропорядочных налогоплательщиков напяливает бейсболку и идет во дворец на фестиваль хип-хопа — это выглядит уже несколько иначе.
Победоносное шествие хип-хопа из хижин (социальных квартир в блочных кварталах) во дворцы — свидетельство капитуляции французской, общеевропейской христианской белой цивилизации перед новой экспансией на континент. Хип-хоп не является частью французской культуры, поскольку может существовать только как вытесняющее ее явление. Ни мы, ни французы, ни один европейский народ, балуясь культурными параллелями, не способен сейчас осознать реальных механизмов этой экспансии. Мои оппоненты всякий раз, когда речь заходит о поджогах автомобилей, говорят о том, что не надо объяснять социальные явления одними религиозными причинами. Что же — можно в чем-то усмотреть в происходящих процессах и их правоту. Религиозной составляющей проблема парижских бунтов, пожалуй, не исчерпывается. Только социальная их подоплека выглядит в действительности несколько иначе, чем представляется тем, кто сопереживает юным бунтарям-ракальям, мнящим, что голова человеку дана для того, чтоб ею плясать. Дело не в том, что ракальи «протестуют против общества, лишившего их социального шанса». Социальный шанс еще как существует, пример его блестящего использования — судьба бывшего (весьма молодого) министра юстиции Рашиды Дати. Девочке из эмигрантского квартала попасть в министерское кресло — это, пожалуй, будет посильнее американской мечты! Но Рашида Дати — исключение. Шанс дается, но в систему мировоззрения ракалий не встраивается его использование. Банльё, где рождается хип-хоп, — добровольное дно. Новые революционеры хотят быть либо ничем, либо всем — но не интегрироваться в существующее общество.
Париж
