Переход к позиционному блицкригу [ 33 ]
Даже при оценке великих битв историки разных сторон часто расходятся в установлении того, кто же победил на данном поле брани. Не действует даже и железный вроде бы критерий «Кто отступил, тот и проиграл», так что Бородино зачисляют в список побед и русские, и французы. При мордобоях, и к тому же не старинных, а современных, установление победителя еще сложнее. Например, если власть нагнала много ОМОНа, и тот произвел мордобой — это истерика, свидетельствующая об агонии. Если власть не нагнала ОМОНа и отдала улицу во власть — это тоже истерика и тоже агония.
Если все же заниматься выставлением объективных оценок, следует, вероятно, сравнить, кто чего потерял и кто чего приобрел по итогам дела 14–15 апреля. Если говорить о власти, то она, как сторона обороняющаяся, особо ничего не приобрела, но ничего и не потеряла. Ее отряды вооруженных людей продемонстрировали способность держать строй, эта способность сомнению никем не подвергается, а для обороняющейся стороны больше ничего и не надо.
На вопрос, почему нынешняя власть названа обороняющейся, есть простой ответ. «Другая Россия» в своем манифесте — никто за язык не тянул — сообщила: «Будет бурлящая улица, где и решится самый важный вопрос — вопрос о власти… Власть не падает в руки, ее берут. Мы должны ее взять там, где ее попросту нет… Теперь она может только наблюдать, как будут разворачиваться события, а потом позорно бежать, переодевшись в женское платье». При такого рода заявке всякая действующая власть, хороша они или плоха, автоматически ставится в положение обороняющейся. Или — если она не обороняется и сдает свои прерогативы бурлящей улице — она просто перестает быть властью. Пока вроде не перестала.
Но пока не перестала и пока держит строй, не очень понятно, каково положение наступающей стороны. Если власти объявлена война на уничтожение — что ж, возможно, она того заслужила, и никакие издержки от передачи властных прерогатив ведомой самозванцами бурлящей улице не должны страшить. В конце концов, никто не обязан знать историю, а скорее даже обязан ее не знать. Недаром напоминание о феврале 1917−го так ярит определенного рода публику.
Но февраль — не февраль, 1917−й — не 1917−й, все равно остается вопрос, что делать, когда сверхусилия, направленные на решение вопроса о власти, оказались втуне и улица надлежащим образом не взбурлила. Полторы тысячи человек, причем с отрицательной по сравнению с предыдущими мероприятиями динамикой численности, — так власть вряд ли возьмешь и новую легитимность вряд ли создашь. Повторение мероприятий, предваряемых стереотипным воспроизведением данного воззвания, рискует очень быстро выродиться в рутину. Собака лает, ветер носит, Борис у Глеба в морду просит, причем еженедельно, — это не очень эффективный способ решить вопрос о власти. Если борьба не сопровождается приращением сил и завоеванием новых плацдармов, она быстро вырождается в балаган.
С приращением же все выходит довольно неважно, поскольку устроители бурлящей улицы не делают различия между рациональной тактикой и грубой демагогией, причем не делают этого в собственных головах, что совсем уже недопустимо. Если граждане готовы обманываться, иной политик не сочтет за грех их обмануть, но жалобно выглядит тот, кто, желая обмануть других, обманывает только самого себя. Ибо агитация построена на том, что всякое недовольство безобразиями российской жизни (а кто премного доволен? я хочу видеть этого человека) означает присоединение к согласному хору
Но людская психология устроена таким образом, что совсем откровенная попытка въехать на чужом (собственно, даже на моем) горбу в рай вызывает отторжение. Это можно было наблюдать, когда накануне дела 14 апреля прогрессивная общественность пытала Г. А. Зюганова на предмет того, почему он плохой революционер, изменник делу Ленина и даже — по слову Владимира Ильича — раб, который есть холоп и хам. Зрелище того, как архизападные либералы копытят Зюганова за то, что он не красный антихрист, а холоп и хам (поскольку не хочет создавать нам массовку), способно было потрясти даже много видавшего человека. Дело даже не в том, что и собственным знаменем они подотрутся — не раз наблюдено, а в детском простодушии приема.
Ведь если вычесть штурмовиков из НБП и АКМ, у организаторов бурлящей улицы останется два с половиной человека. Между тем Г. А. Зюганов, а также Г. А. Явлинский с борцом С. С. Митрохиным, обладая некоторым кадром сторонников, могли бы сдать их в аренду Г. К. Каспарову с М. М. Касьяновым, создав столь необходимую массовку. То есть лидерам КПРФ, «Яблока» (очевидно, и СПС) предлагается: а) поссориться с Кремлем; б) поссориться со своими сторонниками; в) подставить людей под ОМОН; г) в случае победы освободителей получить то, что после 1917 года получили все остальные партии, кроме ВКП(б). Иные партийцы тоже историю знают. Делать столь интересное предложение можно, лишь считая контрагентов совершенными идиотами. Бесспорно, наглость — второе счастье, но иногда это счастье оказывается неверным — и что же тогда?
А тогда получается то, что военные историки называют авантюрной стратегией. Ввязаться в кампанию, имея ресурсов лишь на три недели, оттолкнуть потенциальных союзников глупыми по своей наглости требованиями и получить затяжную войну — это и есть провал блицкрига. Не хочется каркать и тем более клеветать, но бодро вести дальнейшую кампанию можно, либо вообще не имея мозгов, либо имея мозги и в придачу к ним
