О Бахе

Александр Привалов, научный редактор журнала «Эксперт»

Александр Привалов

Давным уже давно некий репортер, интервьюируя очень большого музыканта и изо всех сил стараясь казаться умным, спросил: маэстро, как вы считаете, Бах в своих сочинениях стремился выразить свои чувства или свои идеи? Маэстро (надо полагать, пожав плечами) ответил: он стремился выразить Вселенную. Именно так. Не будь маэстро агностиком, он мог бы сказать и иначе: Бога — и тоже был бы прав. И выразил Бах ровно то, что выразить стремился. Спросите любого почитателя Баха, как он представляет себе личность автора 'Das Wohltemperierte Klavier'; он либо не без удивления признается, что никак, либо начнет говорить что-нибудь о мудрости, беспредельности, вневременности — и вскоре вы оба поймете, что он пытается описать Саваофа. Те немногие банальности, что всем известны о баховой жизни (куча детей, бедность, ссоры с начальством), слушать его музыку и не мешают, и не помогают — они ей вроде как не инцедентны.

Бах был не первым таким творцом, но оказался последним. Уже Моцарт писал, помимо прочего, и о себе (хотя, думаю, ляпни ему кто-нибудь, что он самовыражается, он хохотал бы до икоты), а потом появились романтики — и вскоре почти забылось, что возможно искусство без прямого самовыражения. А там возбух и постмодерн, и прикосновенные к отрасли круги повели ожесточенную пропаганду невозможности какого-либо иного искусства, кроме прямого самовыражения… Впрочем, это долгий разговор, и если начинать его от Баха, он поневоле получится слишком уж грустным, поэтому — в другой раз и по какому-нибудь другому поводу.

Люди из публики любят и почитают Баха в ряду великих: Моцарт, Бетховен, Вагнер — и далее по вкусу. Большие же музыканты, кажется, более склонны располагать его вне всяких рядов, чтя в нем величие несравненное. Отчасти это объясняется совсем просто: профессионалы знают, чем музыка обязана Баху — почти без преувеличения, всем. Некоторые его вещи так и названы «инвенциями» (изобретениями), но сплошным изобретением была чуть ли не вся его работа. Бах не только ввел «хорошо темперированный» звукоряд; он создал новую гармонию, новые модуляции и даже новую мелодику.

Дело, конечно же, не в давнем новаторстве как таковом: вон, русскую силлабо-тонику — гигантское новшество, на котором выстроена вся русская поэзия, — примерно в ту же пору открыл Тредьяковский. Много ли русских поэтов изъясняется в любви к виршам Василья Кирилловича? Новшества Баха введены в оборот шедеврами. Речь не только о популярных вещах, которые двести лет у всех на слуху; не устарело ни одно его зрелое сочинение (по крайней мере, так говорят знатоки, а мне не случилось столкнуться с примером обратного), тогда как иные опусы великого Генделя, баховского сверстника, сегодня просто незачем слушать.

Но есть и более важное объяснение, почему музыканты ценят Баха еще выше, чем прочая публика: они могут его читать, нам необходимо его слышать, а с исполнениями не все так просто. Как ни много всего изобрел кантор св. Фомы, обозначение в нотах нюансов исполнения он ввести не успел. Все эти crescendo-diminuendo, accelerando-rallentando, legato-non legato и даже piano-forte, и даже указание темпа появились чуть позже. Баховская музыка дошла до нас в виде так называемых уртекстов (пра-текстов): голые ноты и ни единой буковки. Как это правильно играть, никто, кроме, извините за потертый каламбур, Бога и Баха, давно не знает. Люди играют, руководствуясь собственным чутьем и сложившимися традициями, но и то и другие, увы, слишком часто безнадежно сбоят. По части собственного чутья тут и комментировать нечего: чутье у всех разного качества. Что же до традиций, то Баха, как и любую другую музыку, уже много десятилетий большей частью играют люди, отнюдь не настроенные «выражать Вселенную», — накатанные традиции исполнения Баха слишком часто чужды ему по духу. И это оказывается очень важно.

Недавно я наткнулся на поразительное тому подтверждение с одной из самых известных баховских вещей — с Первым клавирным концертом. Его слышишь так часто, что в голове прочно осело некое усредненное исполнение. А тут попалась мне одна запись, сильно от него отличающаяся. Я кинулся переслушивать другие записи, и вот что обнаружилось. Почти у всех этот концерт — да, чудесная, гениальная, но какая-то простоватая штука. Или, лучше сказать, архаически наивная — этакий недомоцарт или недобетховен: старик, конечно, молодец, но он просто еще не знал, как фортепьянные концерты на самом деле пишутся; живи он попозже, наверняка «еще бы боле навострился». Так баховский концерт звучит, повторяю, у всех: хоть у Гульда, хоть у Ашкенази, — кроме того нынешнего парня, с которого я начал поход, — и не слушанного мною с юности Рихтера.

(Кстати — с чего мы взяли, что Бах так уж далек от нас? Я легко придумал цепочку из шести реальных людей, через которых «дотягиваюсь» до Баха. Но воображаемых цепочек и не нужно: накануне трехсотдвадцатилетия со дня рождения Баха отмечалось девяностолетие Рихтера. То есть Рихтер, виденный нами воочию, покрывает больше трети расстояния от нас до Баха — и, к счастью, не только в календарном отношении.)

Если бы не они, мне бы и не узнать никогда, что такое ре-минорный концерт. Что это двадцатиминутный сгусток яростного познания, полный той самой потенции, которая слышна в каноническом определении Бога: omnipotent — всемогущий; что от этой музыки ни на секунду нельзя отвлечься и потом неделями нельзя ее забыть. Какая там архаика, какой недомоцарт? Тут скорее Моцарт с Бетховеном покажутся способными, но еще очень не взрослыми детьми; скорее подумаешь, что это им бы очень не повредило поучиться у старика (Моцарт, собственно, незадолго до своей смерти сам об этом сказал) — они могли бы достичь куда большей высоты.

Рассказывают, что в каком-то споре Габричевский, впав в сугубое раздражение, выразился так: «Да после Баха и не было настоящей музыки!». Присутствовавший при этом Генрих Нейгауз расхохотался в голос. Понятно, почему Нейгауз — и страстный почитатель, и отменный исполнитель Баха — нашел запальчивую гиперболу смешной. Но понятно и другое: ни про кого, кроме Баха, ни в каком запале ничего даже отдаленно подобного и произнести нельзя.